Наша вечность на двоих

От её вскрика ночь треснула, но не разбилась. Тишина не разбежалась волнами, и мужчина рядом остался спокойно спать. Всё было нормально. Всё было покойно. Всё было только в её голове. Наталья поднималась медленно. Словно не до конца была в себе, словно её тело начало движение, пока душа ещё прибывала в царстве Морфея. Воздух, словно вода, давил на грудь, в ушах звучали стоны и звон. Пару минут, чтобы ровно задышать. Пару минут, чтобы спустить ноги с кровати. Пару минут, чтобы встать, не рухнув обратно. Пару минут, чтобы перестать шататься и пойти. Чтобы налюбоваться спящим графом, пары минут мало. Как и пары веков. Как и пары тысячелетий. Наталья обещает, что досконально изучит каждую складку и морщинку, как только вновь научится дышать. Кухня встречает тишиной. Даже половицы не скрипят под босыми ногами. Натали заваривает ромашку и шиповник в фарфоровом чайнике. Свет пепельной Луны просачивается сквозь тяжёлые шторы. Хорошо, что ночью так тихо. Можно прислушаться к себе. Звон льющейся воды, сталкивающейся с фарфоровым дном. Красные ягодки всплывают вверх, идёт густой пар, и Наталья прячет нос в чашку. Отпивает. Ей не нравится горечь травяного сбора, но дрожать ей не нравится ещё больше. Графиня пьёт мелкими, но жадными глотками, по телу разливается тепло, туман в голове полностью рассеивается. На кухне нет часов, время здесь вообще довольно условно, но Наташа чувствует, физические чувствует, как секунды бьют по макушке с каждым новым ударом сердца. Высушенная ягодка проскакивает меж зубов, попадает на язык, травит сладкой горечью. Чарская хмурится и отставляет чашку. Её брови заламываются, крылья носа раздуваются, вены на шее становятся слишком заметными. Пальцами запутавшись в собственных волосах, Наталья погружается в себя, проваливается в бездну бездн, из которой так сложно выйти. После смерти кошмары реже посещали графиню. Раньше хуже было. Полная луна, револьвер в тонких пальцах, звук выстрела, тень мальчика с печальными глазами. Первые ночи после его смерти Наталья не спала, просто не могла. Закроешь глаза, и вот он — вышагивает из тени, тянет окровавленные руки, но недотягивается, отворачивается обиженно, слёзы смаргивает и уходит, оставляя кровавые следы. Какой уж сон, когда даже на яву его видишь, в пыльных углах, на людных улочках, за цветочными горшками. Со временем подуспокоилось, подотпустило. Но не ушло. Это было её наказание, её проклятие и кара. Филипп, вечно юный и вечно грустный, приходил к ней, как фатум, садился рядом и смотрел. Долго-долго, долго-долго. Натали просыпалась в слезах, смаргивала и сглатывала, дрожала под шерстяным одеялом. Да, после её смерти всё изменилось. Кошмары стали значительно реже, но кошмары стали другими. И это другое заставляло Наталью кричать. Напиток остывал. Рациональность диктовала взять и допить. Душа противилась. Будет горько. Будет очень-очень горько. Натали поняла, что плачет. Мокро и солёно. Пальцы тёрли глаза, ладони обхватывали щёки. Ночь молчала, Луна светила, напиток остывал. По деревянной мебели скользили блики, в чашке тонул свет. Остывало. Чарская почти вспомнила, как дышать. Да, кошмары сделались другими. Филипп являлся куда реже, вероятно успокоенный разрушением власти тайны карт. Мелькнёт раз в вечность, уже не такой бледный и несчастный, посмотрит-посмотрит и пропадёт. Не кошмар уже, просто грустный сон. А подлинные кошмары её сделались сущим бредом. Бывало, что Лизавете открывали голову. Бывало, что Герман всё же спускал курок. Бывало, что Элиза зубами впивалась в шею брата, грызла, чавкала, смеялась. Бывало, что Тайное братство раздевало Натали до гола, а потом сдирало с неё кожу и выдёргивало ногти. Всё это крутилось в бесконечном повторе, так ярко, так невыносимо. Как если долго-долго кружиться вокруг себя, а потом упасть на землю и посмотреть на солнце. После таких снов Натали ходила пришибленная, тряслась и смотрела на мир глазами загнанного зверя. Граф обычно заваривал чай, ставил на стол пирожные, заплетал косы, дарил колокольчики и целовал в шею — графиню отпускало. В конце концов, её сны — всего лишь кошмары. Но когда сам Сен-Жермен становился гостем её сновидений, они переставали быть «всего лишь». Ведь, в отличие от остальных, граф редко представал жертвой. Куда больше ему подходила роль палача. Натали вздрогнула. Дыхание вновь сбилось. Замечательно. Она же могла любоваться им, спящим и расслабленным, сразу после пробуждения. Но тогда странное состояние полусна ещё властвовало над ней. Сейчас в голове всё чётко и больно. Наташа не хочет, чтобы у её страха было лицо её возлюбленного. Наташа любит Сен-Жермена, как может любить девятнадцатилетняя девочка, к мнению которой впервые прислушались. Но она бегала от него всю жизнь, пряталась и проклинала. Это не могло не отложиться. Чашка в тонких пальцах дрожит. Пара глотков заметно похолодевшего напитка. Хочется выплюнуть, но Наташа слишком хорошо воспитана. Дама руки складывает в замок, лбом в них упирается. Во сне он отвесил ей пощёчину. Ощущение боли, предательства и падения были такими реальными. До болезненного. Кошмары с ним — самые редкие, но самые острые. Как разбитые стёклышки, что впиваются в голые ступни. В них Сен-Жермен мучает её, издевается, бьёт и берёт против воли. Так горько, так противно. Так реально и нереально одновременно. Монохромные занавески рябят в глазах. Чашка опять отставлена, чашка почти пуста. А Луна скрылась за тучами. А графине спать хочется, но дышать не можется. Всё нормально и всё покойно. Это всего лишь кошмар. Она любит графа и хочет им любоваться. Но сон так ярок, а лёгкие так болезненно жжёт. Мёртвое сердце ходит в своём, противоестественном темпе. Как маятник сломанных часов. Чарская обещала призреть страх, и каждый раз после таких снов она выполняет свои обещания. Но ночью так тихо и поэтому так тяжело. Руки больше не держали. Она уткнулась носом в деревянную поверхность стола. Чёрные волосы прячут её от всего мира. Вымотана. Натали так вымотана. Эти кошмары ненадолго, но отбирают у неё сердце, пачкают, мнут в ладонях. Неприятно, очень неприятно. Когда щёки горят, как от реальных пощёчин. Когда лёгкие горят от невысказанных криков. Чарская хочет спать, но боится вновь увидеть любимое лицо осквернённое злодейской гримасой. Граф, бесспорно, не ангел. Но он никогда не был подонком, унижающим женщин. Наташе невыносимо видеть его таким, Наташе неприятно чувствовать себя использованной. Всего лишь кошмар, но так больно. Она действительно слишком эмоциональна. Сейчас, когда её губы царапаются о дерево, это не хорошо. Кошмарно на самом деле. В голове что-то сталкивается и связывается, давит. Это ни сон, ни дремота даже. Это какофония, суррогат, нервы не к чёрту. Так хочется спать, дышать и любоваться. Дерево выпивает её дыхание, Луна подсвечивает мёртвую бедность кожи. Паук сновидений накинул на даму свою паутинку, но обездвижить до конца пока не может. У Натали слишком сильная воля и слишком упрямые лёгкие. Рука на плече воспринимается не тяжестью, а наградой. Чарская понимает, кого увидит, их в этом мире всего двое. Прикусывает губу, считает до трёх и поднимает пустой, расфокусированный взгляд. Граф смотрит на неё: задумчиво, мягко. В её кошмаре у него было точно такое же выражение лица. Это ещё одна причина слишком острой реакции на такие сны. Лиза и Германн, Элиза и Филипп — они все хоть на каплю, но отличаются от своих реальных прототипов. Сен-Жермен реальности и Сен-Жермен кошмаров похожи друг на друга, как горошины в одном стручке. Дьявол, мучащий её, выглядит как её возлюбленный. Это не смешно. Но в таком состоянии Натали даже роняет смешок. Сен-Жермен берёт чашку, допивает завар залпом. Все ягодки лопаются на его языке, но мужчина даже не хмурится. Ему нравится горечь. Натали не хочет, чтобы это была горечь её слёз. — У тебя глаза совы, проснувшейся в полдень. Кошмары? Чарская кивает и щекой прижимается к его протянутой руке. Лёгкие поглаживающие движения, прядь волос, отправленная за ухо. Приятно. Натали смотрит с благодарностью. Дышать легче, когда кто-то рядом. Есть с кого пример брать. Ночь больше не тиха, и маятник сердечка начинает биться спокойнее. Когда граф рядом, живой и ласковый, черты Демона кошмаров мутнеют и смазываются. Пары тысячелетий действительно мало. Сен-Жерменом можно любоваться вечность. — Спать? — так участливо, так нежно. Натали лениво мажет головой — кивает. — Спать. Граф берёт её на руки — Натали обхватывает его шею и утыкается в грудь. Хорошо. От него пахнет горькими травами вперемешку с пирожными. Дышать этим запахом просто и нестрашно. Он укладывает её на кровать, накрывает, подтыкает одеяло. Свет луны по подушкам так же мягок, как и его волосы. Тишина уютна. — Тебе страшно? — Сен-Жермен ложится рядом, чувствует лёгкую дрожь от неё исходящую. Задай граф этот вопрос сразу после её крика, не разбившего ночь, Чарская бы жалобно кивнула и спрятала глаза. Но теперь всё иначе. Она вновь может дышать. — Нет. Чего мне бояться? Это всего лишь кошмар. Её ответ отражается его улыбкой. Они обнимаются так крепко, что не разорвать, и вновь отправляются в царство Морфея. Только теперь всё будет спокойно. Так же спокойно, как их дыхание и сердцебиение.