Наша вечность на двоих

Сен-Жермен помнит, как впервые увидел отравление. Ему пять, на нём восхитительный костюмчик из синего бархата, волосы ещё коротки. Ноги до пола не достают, болтаются. Няня сидит рядом и каждые минуты две трогает за плечо. Мальчик слишком активный, слишком эмоциональный, слишком восторженный. Это хорошо во время тренировок с мечом, но в светском обществе положено следовать правилам. Нельзя ставить локти на стол. Нельзя вертеться. Нельзя громко смеяться. Нельзя путать ложку и вилку. Нельзя мешать другим участникам трапезы. Нельзя-нельзя-нельзя. Жермон растёт с этими установками. Но бархатные костюмчики ставятся малы, как и беспрекословное понимание. У мальчика куча вопросов, но спрашивать тоже нельзя. Неприлично. Поэтому он подстраивается. Слушает советы няни, кивает, наматывает осознание на волнистые пряди. Получается так же скверно, как не болтать ногами. Но самое главное прилежание, ведь так? И всё-таки Жермона эмоции переполняют. Они с няней обедают не вдвоём, даже не втроём, как бывает, когда присоединяется матушка. Они едят всей семьёй: papa и maman сидят во главе стола, разговаривают, пьют красное, пахнущее виноградом. Жермон пока единственный их ребёнок. Когда-то у него был брат, но он не дожил и до двух лет. Жермон родителей очень любит: умный отец и утончённая матушка для него идеальны и непорочны. Хотелось стать для них воздухом, хотелось обнять и никогда не отпускать. Жаль, что они так мало времени проводят вместе. Мальчик спрашивал, отчего так, но няня губы поджала и выдала привычный ответ: «Неприлично». Жермон это слово до конца не понимает. Когда тебе пять, ты не знаешь, что такое ложь, лицемерие и брак по расчёту. Когда тебе пять, ты не осознаешь, почему матушка и нянюшка так упорно сталкивают тебя с соседской девчонкой, отец которой давно дружит с отцом твоим. У неё писклявый голос и отвратительного цвета волосы, она говорит только о нарядах и куклах, вызывая у Жермона что-то навроде зубной боли. Мальчик ещё не знает, что его будущая дама не обязательно должна ему нравится. Не осознаёт, что его родители друг другу особо не нравятся. В его мире меч, книги, бархат и красивые волосы, в его мире любовь к родителям до болезненного нежна и бескорыстна. В его мире ему снится девочка с ангельскими чертами и доброй улыбкой, и мальчик считает себя почти влюблённым. Сон был мимолётным, как зимний рассвет, но в пять ты смотришь на вещи совсем иначе. В пять мир прекрасен, а правила так сложны. В пять ты ловишь каждую улыбку, каждый взгляд, каждый жест родителей, не ожидая ничего в ответ. Только бы рядом быть. Приносят десерт, и нянюшка плечо уже даже не трогает, она его сжимает: небольно, но ощутимо. Пирожные с кремовыми розочками манят к себе, но взять их сразу никак нельзя. Сначала должны убрать прочие блюда, налить чай и дать матушке попробовать первой. Потому, что она женщина, потому, что она хозяйка, и кухня её зона ответственности. Жермон об этом помнит, и закрывает глаза, чтобы не искушать, чтобы не захлебнуться. Перед родителями опозориться нельзя, поэтому мальчик ждёт, смиренно ждёт, когда у него заберут спаржу и мясо, когда поставят красивую чашку, когда аккуратно, не издавая лишних звуков, нальют чай. Наконец, maman берёт десертную ложечку. Отрезает от пирожного маленький кусочек, отправляет в рот, запивает маленьким, элегантным глотком. Раз, два, три. Что-то не так. Мамины брови странно взлетают и будто переламываются. Она изумлена, настолько, что сочла возможным это показать. Неужели настолько вкусно? Мама отделяет ещё кусочек, даже меньше прежнего. Опять: губами к ложке, следом к чашке. Смотрит перед собой. Отодвигает десерт, излишни резко, непозволительно заметно. Неприлично. Теперь есть можно, и, выждав пол минуты, Жермон тянется к блюдцу с пирожными. Maman следит за его рукой пару ударов сердца. Вдруг по лицу её проносится осознание, смешанное со страхом, и она кричит, так непривычно, так неприлично. Громко. Неподходяще. — Не ешь! Рука отдёргивается сама самой. Нянюшка тоже ничего не понимает, но для сохранности берёт мальчика за плечи, приобнимает. — Позови лекаря. Женщина смотрит на своего мужа, слишком испуганно, слишком чувственно, чтобы подозревать кокетство и обман. Мама встаёт, держась за стол, и отец протягивает к ней руку, чтобы поддержать, чтобы стать опорой. Не успевает. Матушка падает птицей с подбитыми крыльями. Резко, быстро и неотвратимо. Жермон вырывается из цепких рук чужой женщины, подлетает, как выпущенная стрела. Отец уже с ней, рядом, на коленях. Кричит что-то няне, ослабляет шнуровку корсета. На мальчика опять не обращают внимание, но он смотрит на всё и на всех. И всё до рези точно запоминает. Белые спутанные кудри, бывшие идеальной причёской. Синие щёки. Нити слюны на подбородке. И закатившиеся, мутные, неживые глаза. В тот раз всё заканчивается хорошо. Лекарь приходит и вызывает у матушки рвоту. Она кашляет, захлёбывается и плачет, но больше не лежит синей, бесчувственной куклой. Отец обнимает её за плечи и уходит прочь. Нянюшка, вспомнив о нём, хватает за руку и тянет за собой. Жермон дрожит, боится, но не плачет. Произошедшее что-то в нём ломает, отныне и навсегда. Позднее мальчик узнаёт, что отравительницей была молоденькая служанка, влюбившаяся в отца и желавшая избавиться и от слишком красивой жены, и от слишком любопытного ребёнка. Все в поместье знают, что хозяин сладости не есть. Вот влюблённая девушка и отравила пирожные, облила их экстрактом каких-то ягод. Избавлялась от проблем, так сказать. Что с ней случилось Жермон не знает, хоть и догадывается. Papa предателей не прощает. Жермону в целом всё равно. Ночами, лёжа в своей постели, он вспоминает любимое, дорогое лицо, обезображенное действием яда. Возможность так легко и без сомнений причинить кому-то боль мальчика пугает. А вот наука ядотворчества, вопреки всякой логике, влечёт. Он берёт в библиотеке книгу о ядовитых ягодах, заучивает их, перебирает в уме, перекатывает названия на языке. Сушить, толкать, вываривать и смешивать — это куда интереснее, чем тренировки с мечом. Страсть до одержимости овладевает им, и даже засыпая, он бормочет названия паслёновых.

***

Сен-Жермен помнит, как впервые отравили его. Ему пятнадцать, волосы длиннее, а бархат сменился атласом. Он желанный гость на всех балах, юноша, безукоризненно следующий приличиям и завидный жених. Та девочки из детства уже просватана другому, но отец не печалится. У его друга три дочери, и двое младших ещё не пристроены. От старшей они отличаются решительно ничем, те же глупые лица, те же отвратительные волосы. Жермон интересуется девушками уже пару лет, эти создания с лебедиными шеями и молодыми холмиками груди действительно могут привлекать и пробуждать в теле что-то странное. Но эти сестры пролетают мимо по всем фронтам. Жермон уже не ребёнок, понимает, что супруги далеко не всегда любят друг друга. И всё-таки, матушка хотя бы красива. Отец желает её, потому их брак не так тягостен, как мог бы. Жермон же никого из этих сестричек желать не может. У него типажа хоть и нет, но определённые склонности имеются. Его влекут блондинки. Или брюнетки. Главное, чтобы не с такими же волосами, как у него. В отношениях должен быть контраст, а если деревянные волосы сольются с деревянными, получится пустота. Потому от младшей сестры своей несостоявшейся невесты юноша бегает. Вводит в круг одну за другой, меняет как перчатки. Они красивые, но пустые. Только робкая Вивьен в углу чуть более интересна. Жермон разговаривает с ней о том, о чём юноши и девушке разговаривать можно. Погоде, лепнине и гостях. Это не первая их встреча, это не первый их разговор. Её румянец кричит об опасности сильнее ягод аронника, но юноша игнорирует все предупреждения. Среди шуршания юбок и стука каблуков она смотрится вполне неплохой партией. Он мог бы предложить ей руку и сердце, не отдавая ни одного, ни второго, но образ девочки из сна мелькает на грани сознания и расковыривает душу. Нелепая надежда детства, надежда бархата и болтающихся ног так и не ушла. Жермон ведёт себя прилично, Жермон следует всем правилам, но в душе он слишком порочный и слишком неверный. Всё ещё хочет, чтобы его дама ему нравилась во всех смыслах слова, а не только в физическом. И эту надежду не вытравить ни дафной, ни бузиной. Они с Вив пьют розовое вино, её щёки напоминают розы, а глаза сияют изумрудами. В блеске лукавых свечей очень легко обмануться. У Жермона кружится голова, печёт желудок и безумно заходится сердце. Пять минут всё скидывает на алкоголь и чувства, но немеющие конечности разбивают все сладкие сказки. Жермон сжимает ножку бокала слишком сильно. Юноша так долго изучал яды, что понимает всё мгновенно и враз. Он оставляет Вивьен под очевидно надуманным предлогом, и легкое разочарование на миловидном лице скручивает сильнее яда. На половину. Жермон выходит в коридор. Шаги больши и быстры. За угол, где никто не заметит. Два пальца на корень языка. Вино выходит не одно. В нём сгустки крови плавают. Юноша картиной почти любуется. Его отравили. Отравили. Отравили. Улыбка неуместна, улыбка грешна, но противится себе Жермон не может. Столько лет он сам грыз горькие ягоды в допустимых дозах, постепенно увеличивая количество. Столько раз его тело немело, столько раз желудок расставался не только с отравой, но и с недавней едой. Он травил себя сам, а теперь, когда наконец, кто-то отравил его, это воспринялось словно подарок. Всё было не напрасно. Жермон смеётся, запрокидывает голову, краснеет и закашливается. Возвращается в зал и видит, как Вив уже танцует с другим. На свадьбе подруги и того, другого, месяца через четыре, юноша рассматривает жениха слишком пристально. Белый налёт под ногтями не вымыть и не скрыть, а золовка Вивьен так болтлива, что за три минуты рассказывает симпатичному гостю, что её брат любит Вивьен уже больше года. Жермон поднимает за молодожёнов розовое вино, подмигивает жениху, сохраняет его тайну на дне чёрных глаз. Придя домой он едва стоит на ногах, улыбается глупо-глупо и падает без сил. Ему сниться прелестная дама, так похожая на девочку из детства. Жермон так и не понимает, какого цвета её волосы.

***

Сен-Жермен помнит, как впервые отравил другого. Ему двадцать. Чёрный лён сидит как влитой, волосы собраны в хвост. Ночь тиха и безлунна, и он тоже тих, незаметен. Пока не решается показаться. У Бастиана волосы цвета пшеницы — единственный в семье в мать пошёл. Будь у его сестёр такие же, может Жермон так не противился идеи женитьбы. Бастиан бледный, нервный и дёрганный. Красивый красотой куклы. Бастиан поворачивается резко, смотрит глазами испуганного оленёнка. Жермон усмехается. — Это ты. — Бастиан выдыхает, но спокойствие полностью им не овладевает. — Зачем ты пришёл в ночи? — Я не женюсь на твоей сестре. Не на одной из твоих сестёр. Жермон смотрит в окно. Когда нет Луны, звёзды становятся ярче. Красиво. — Почему? Ты разве не понимаешь, что обеим нашим семьям это будет выгодно? Я знаю, что девочки не привлекают тебя, но всё же... — Дело не в этом. Жермон смотрит ласково, добро. Но за этой маской вежливость скрывается дикий зверь со смазанными ядом зубами. Юноша подходит близко-близко, гладит Бастиана по щеке. — Я взрослый человек. Понимаю, что любовь в браке совсем не правило. Смирился бы, перетерпел. Но то, что я узнал о делах твоего отца и твоих делах. Вот это серьёзно. Бас побелел. Он знает-знает-знает. Знает. Жермон продолжает улыбаться. Улыбкой волка, улыбкой Дьявола. — Твой отец обманывал людей на деньги и хотел втянуть в это дело нашу семью. Использовать нас в слепую. А потом он скончался и ты продолжил его дело. Как низко. Papa много лет считал твоего отца другом, а тут такое предательство. Знаешь, мы предателей прощать не умеем. Руки Жермона в чёрных перчатках. До Баса слишком поздно доходит, что юноша перчатки терпеть не может. До Баса слишком поздно доходит желание жить. — Прости. — Ты… Меня… Тоже. Луны по-прежнему не было. В ресницах Жермона путались слёзы. Он стал убийцей. Такой же, как та служанка. Грешник, убийца, ядовар. Пропитанные белладонной перчатки полетели в ближайший ручей. Свежий ветерок бросил пряди волос в лицо, прилепил их к губам. Ночь была прекрасна. Звёзды перемигивались друг с другом. Жермону было мерзко. До тошноты.

***

Яды преследовали Сен-Жермена всю жизнь. Стали его сутью, плотью и кровью. Он любил их, он их ненавидел. И в посмертии продолжал изучать. Белладонна рядом с домом влекла своей синевой. Граф ягоды срывает аккуратно, бережно. В перчатках. И вновь на нём бархат, на сей раз чёрный. А волосы заплетены в косу, чтобы не мешались. Мягкие руки обхватили его плечи. Чужой нос потёрся о шею. Натали. — Собираешь ядовитые ягоды, милый мой? — Ага. — Сен-Жермен сжимает губы, сдерживая улыбку. — Белладонна. Я добавляю её в шампунь и, в малых дозах, в чай. — Белла… Красавица… — Красивая женщина, Натали. Дамы капали её сок в глаза, чтобы расширять зрачки и становиться привлекательней. Но это может привести к слепоте. Всё же, белладонна ядовита. — Губительная красота. — Натали опустила глаза. Кусты шептали о любви, ягодах и жертвах. Хотелось услышать что-то приятное. — А я, граф? Я красивая женщина? — Ты — летальная доза яда. Слаще розового вина, опаснее диких ягод. И прекраснее всех женщин на планете. Моя Натали. Чарская смеётся и прижимается ближе. Её алые губы будто перепачканы соком аронника, её глаза прекрасны и без сока белладонны. На протяжении жизни Сен-Жермен травил и травился, видел отравления, изучал дикие ягоды, варил яды. Но любовь из его мимолётных снов оказалась самым губительным из всех. Не то, чтобы он был против. Мечта маленького мальчика исполнилась.