Король под ударом

Кабинет Шнайзеля был совершенен, как отполированный гроб. Стекло, сталь и редкие породы дерева сливались в интерьере, лишённом малейшего намёка на случайность или человеческое тепло. Воздух был стерилен и прохладен. Мэри ви Бриттания стояла перед его столом, ощущая, как под строгим мундиром по спине бегут мурашки. Она не позволяла себе ёрзать, лишь незаметно перебирала пальцами шов на своей форменной юбке — старый, детский способ самоуспокоения. Он закончил разбор операции, отложив планшет с безжизненным щелчком. — Блестяще, леди Мэри. Ваша «Арфа» обратила силу Зеро против него же самого. Поэтичная справедливость. — Благодарю вас, ваше высочество, — её голос прозвучал ровно, выдрессированно. Шнайзель поднялся и медленно, с тихим шуршанием дорогой ткани, обошёл стол. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по ней с головы до ног, задерживаясь на мгновение дольше необходимого на пряди тёмно-каштановых волос, выбившейся из строгого пучка и лежащей на вороте мундира, на тонких пальцах, сжатых в замок, на каблуках, отполированных до зеркального блеска. — Вы сегодня особенно... собранны, — произнёс он, и в его голосе зазвучали новые, маслянистые нотки. Он приблизился так, что она почуяла лёгкий, холодный аромат его одеколона. — Это идёт вам. Напряжение отточило ваши черты. Сделало их... интереснее. Его рука, изящная и с длинными пальцами, поднялась. Мэри застыла, превратившись в лёд. Он не просто поправил ей прядь, как в прошлый раз. Его пальцы медленно, почти ласково провели по её щеке, от виска к подбородку, заставив её содрогнуться от внезапного прикосновения. — Такая хрупкая кость, — прошептал он, и его дыхание коснулось её кожи. — И такой стальной ум внутри. Сочетание, способное свести с ума. Жаль, что долг принцессы крови не позволяет мне... изучить этот парадокс подробнее. Он наклонился чуть ближе, его губы оказались в сантиметре от её уха. — Знаете, на моём личном рапиде есть каюта с прекрасным видом на звёзды. Гораздо более подходящее место для обсуждения стратегии, чем этот официальный кабинет. Что скажете? Мы могли бы... сыграть партию в шахматы. Без мундиров. Без этих условностей. Сердце Мэри колотилось где-то в горле, глотая воздух. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок стыда и гнева. Она чувствовала себя образцом породы, которого гладят перед покупкой. Но её лицо оставалось маской вежливого, почтительного внимания. Она отвела взгляд, разорвав этот невыносимый зрительный контакт, и сделала шаг назад, чисто символический, но однозначный. — Ваше высочество слишком великодушен, — её голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — Но я боюсь, что мои скромные таланты стратега не простираются далее служения Империи в этой, официальной обстановке. И, как вы сами изволили заметить, эмоциональная природа женщины — ненадёжный союзник в ночных беседах. Она подняла на него взгляд, вложив в него всю сталь, на какую была способна. В её зелёных, с золотистыми крапинками глазах, обычно таких ясных и спокойных, вспыхнул холодный огонь. Шнайзель замер на мгновение, изучая её. Затем медленно отступил, и на его лице вновь появилась та же, безразличная, полу-улыбка. — Как жаль. Ваша потеря, моя дорогая. Впрочем, долг, как известно, прежде всего. Вы свободны.

***

Дверь в её личные покои закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Магия, удерживающая позвоночник идеально прямым, рассеялась. Мэри прислонилась спиной к холодной поверхности, позволив голове откинуться. В ушах всё ещё стоял маслянистый шёпот Шнайзеля, а на щеке пылал след его прикосновения, словно ожог от кислоты. Она с силой провела ладонью по коже, пытаясь стереть это ощущение, стряхнуть с себя липкую паутину его «внимания». «Эмоциональная природа — слабость», — прошипел в памяти голос отца. Сейчас это звучало не как наставление, а как оправдание для всего, что с ней только что произошло.

Сбросив мундир, она осталась в простой белой блузке и юбке. Одежда стала легче, но груз — нет. Она подошла к компактной кухонной панели. Ритуал заваривания чая был медитативным, почти священнодействием. Насыпать листья сянгао в прогретый фарфоровый чайничек, залить водой ровно на восемьдесят градусов, дать настояться ровно три минуты. Каждое движение было выверено, осознанно. В этой рутине был покой, контроль над маленькой частью вселенной, которую ей оставили. С чашкой в руках она подошла к рабочему терминалу. На огромном экране застыла трёхмерная карта Токио-3, усеянная алыми и синими метками. Синие — её войска, алые — предполагаемые позиции «Ордена Чёрных Рыцарей». Она прикоснулась к экрану, увеличивая изображение сектора G-4, того самого, где сегодня «Арфа» оставила после себя поле парализованных найтмеров и контуженных пилотов. Они не были для неё безликими иконками. Она изучила отчёты. Знало ли командование, что в том секторе находилась не только стратегическая транспортная развязка, но и неофициальное поселение «номеров»? Старики, дети. Те, кого её атака не должна была задеть, но чьи жизни были поставлены на кон в её расчётах. И они проиграли. Пальцы Мэри сжали край стола. Отношение к Ордену и Зеро было не таким, какого от неё ожидали. Она не видела в них «демонов» или «террористов». Она видела симптом. Гнойник на теле Империи, прорвавшийся наружу. Зеро был гениален, его тактика — смесь отчаяния и блеска. Он был темным зеркалом, в котором Британия видела всё то, что предпочитала игнорировать: свою жестокость, своё высокомерие, свои трещины. Бороться с ним означало не просто защищать трон, а доказывать, что система, которой она служит, может быть лучше, умнее, эффективнее того хаоса, что он предлагал. Но всё чаще её посещал вопрос: а может ли? Отношение к Шнайзелю было кристально ясным и оттого ещё более отвратительным. Он был воплощением Империи — блестящим, бездушным, утилитарным. Он видел в людях ресурсы, в ней — многообещающий, но все же инструмент. Его «интерес» был лишь продолжением этого: попыткой взять под личный контроль ещё один сложный механизм. Он был её командующим, её принцем, её благодетелем. И он же был её тюремщиком. Мэри сделала глоток чая. Горьковатый вкус вернул её к реальности. Досье на Зеро закрылось также быстро, как и было открытым. Аналитические отчёты, записи с камер наблюдения, психологические портреты. Все они были пусты. За этим именем стояла пустота, интеллектуальный вакуум, который засасывал и дробил любые попытки понять. Но сегодня... сегодня она почувствовала нечто новое. Не просто тактический гений. В той операции была ярость. Почти отчаянная целеустремлённость. И это делало его в её глазах не монстром, а человеком. А с человеком можно было говорить. Его можно было попытаться понять. Мэри откинулась в кресле, глядя на мерцающие огни города. Её долг был её панцирем и её крестом. Он защищал её и пригвождал к месту. Она верила в порядок, в закон, в то, что хаос Зеро — не ответ. Но служить системе, которую олицетворял Шнайзель, всё равно что пить яд, надеясь, что он убьёт кого-то другого. Она закрыла глаза. Завтра снова будет война. Завтра снова придётся надевать мундир и маску. Но здесь, в тишине, она позволяла себе сомневаться. И в этих сомнениях рождалась не слабость, а нечто гораздо более опасное для Империи — собственная воля.