Король под ударом

Дверь в апартаменты Мэри захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели хрустальные подвески люстры. Девушка прислонилась к дереву, её тело выгибалось в немой судороге. Не рыдания — ярость. Слепая, всепоглощающая ярость, которая рвалась наружу криком, но застревала в горле сдавленным стоном. Она рванула с себя мундир, отшвырнув его в угол. Пуговицы, звеня, покатились по паркету. Ей было душно. Воздух был густым и липким, пах гарью, которая въелась в её кожу, в волосы, в самое нутро. Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть это ощущение, но оно лишь размазалось, как жирное пятно. «Слабость! Глупость! Идиотизм!» Слова, острые как бритва, резали её изнутри. Она метнулась к умывальнику, с силой открыла кран и принялась тереть руки, сдирая кожу, пока та не покраснела. Но вода не смывала ни запаха дыма, ни чувства чужой паники, что висела в воздухе Синукуры. «Он меня обдурил! Использовал! Я была для него пешкой! Всего лишь пешкой в его чёртовой партии!» Мэри резко выпрямилась, её отражение в зеркале было искажено гримасой бешенства и боли. И в этот момент её взгляд упал на него. На тяжёлый, серебряный портрет в золочёной раме, единственное украшение этих безликих стен. Отец. Он смотрел на неё с портрета — Оливер Ви Бриттания, младший брат Императора. Не улыбаясь. Его пронзительный взгляд, его жёстко сжатые губы — всё в нём дышало холодной решимостью и несгибаемой волей. Таким он и был. Таким она его запомнила. До того дня, когда ему «не повезло» — он погиб при загадочном взрыве собственного личного шаттла. Мэри было шесть. Она осталась одна. Мать, простая аристократка, умерла при её рождении, став для отца лишь «приемлемой потерей» ради появления на свет наследницы. Королевская семья приняла её под свою «опеку» — холодную, безразличную, как сквозняк в пустом коридоре. Её не выводили в свет, не представляли двору. Вместо кружев и балов её миром стала засекреченная академия военной стратегии. Её детством были не куклы, а тактические карты. Друзьями — теоремы и логические задачи. Её готовили быть идеальным оружием. Молчаливым, безродным, преданным только трону. И вот теперь это оружие дало осечку. По собственной воле. С новой силой волна гнева накатила на неё. Мэри схватила со стола тяжёлый хрустальный графин и с размаху швырнула его в стену, прямо рядом с портретом. Грохот. Взрыв осколков. Брызги воды, как слёзы, потекли по стене. Она стояла, тяжело дыша, глядя на осколки у ног отца. На его непоколебимое лицо, смотрящее сквозь трещины на стене. «Прости... — пронесся тихий шепот. — Прости, отец. Я всё испортила. Я... оказалась слабой». Но это была не та слабость, о которой говорил Шнайзель. Это была слабость сердца. Способности чувствовать, сострадать, видеть в людях не фигуры, а жизнь. Всё то, что годами дрессировки пытались в ней выжечь. И всё то, что сегодня, в огне Синукуры, оказалось сильнее. Мэри медленно опустилась на колени среди осколков, не чувствуя боли. Она не плакала, лишь просто сидела в позе проигравшегося игрока, в центре руин своей прежней жизни, и смотрела на лицо человека, который бы её за этот проигрыш презирал.

***

Её вызвали глубокой ночью. Не в кабинет, а в его личные покои. Это само по себе было сообщением. Показателем того, что произошедшее вышло за рамки служебных отношений. Атмосфера здесь была иной. Тёплый, приглушённый свет от бра, мягкие ковры, заглушавшие шаги, и тяжёлый, душный аромат редких цветов и старого коньяка. Шнайзель стоял у камина, в котором, несмотря на прохладу ночи, не горел огонь. Он был без мундира, в тёмном камзоле, что делало его похожим на аристократа с портрета 18 века. — Леди Мэри, — его голос был ласковым, как поглаживание кошки против шерсти. — Проходи. Присядь. Он указал на низкое кожаное кресло перед холодным камином. Но девушка осталась стоять, сохраняя дистанцию. «Игра. Всё это игра. Камин, который не греет. Предложение сесть, когда я должна стоять по стойке смирно. Он стирает границы, чтобы я забыла, кто здесь принц, а кто — провинившаяся подданная. Но я не забуду». — Ты произвела сегодня... неизгладимое впечатление, — начал он, медленно приближаясь. Его пальцы скользнули по спинке кресла, которое он ей предложил. — Выстрел, изменивший траекторию моста. Элегантно. Бесполезно с военной точки зрения, но... исполнено такого драматизма.  Он остановился перед ней, его глаза, цвета зимнего неба, изучали её лицо, выискивая малейшую трещину. — Мне прислали отчёт, — продолжил он, и в его голосе появились стальные нотки. — Три сотни наших солдат получили ранения из-за образовавшейся заварушки. Миллиарды потрачены впустую. И всё это потому, что ты решила пощадить одного-единственного человека. Объясни мне это. Объясни, как гениальный стратег, чей ум я сравнивал с собственным, совершает ошибку, на которую не способен даже самый тупой пехотинец. Он не ждал ответа. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до неприличной. — Он что, пообещал тебе что-то? — его шёпот был сладким ядом. — Власть? Место в своём новом мире? Или, быть может, нечто более... приземлённое? Ты смотрела на него не как на врага, а как на мужчину? И позволила этой... животной слабости затмить твой разум? — Ваше высочество ошибается, — её собственный голос прозвучал тихо, но чётко. — Это был тактический просчёт. Я допустила ошибку. — Ошибку? — он мягко рассмеялся, и этот звук был страшнее крика. — Милая моя, то, что ты совершила, не ошибка. Это предательство. И за предательство в Британии полагается одна-единственная кара. Ты знаешь какая. Он выдержал паузу, давая ей прочувствовать тяжесть этих слов. Смертная казнь. Позор. Её имя, стёртое из истории. — Но я... милосерден, — он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Мэри не дрогнула, но каждый нерв в теле кричал от отвращения. — Я могу всё это сделать невидимым. Словно этого и не было. Твоя карьера, твоя честь... всё это может остаться при тебе. Его рука опустилась с её щеки на плечо, а затем обвила талию, притягивая к себе с непререкаемой силой. Его другая рука легла ей на затылок, властно прижимая голову к своему плечу. Она оказалась в ловушке его объятий, беспомощная и оскорблённая. — Всё, что от тебя требуется, — его губы почти касались её уха, а дыхание обжигало кожу, — это абсолютная лояльность. Не Империи. Не трону. Мне. Ты станешь моим самым сокровенным орудием. Моей тенью. Моей... собственностью. И за это я дарю тебе жизнь.  Он не ждал ответа. Его рука, лежавшая на её талии, сжалась, впиваясь пальцами в её тело сквозь тонкую ткань блузы, безжалостно прижимая к себе. Девушка почувствовала твёрдую мышечную стенку его торса, полную сокрушительной силы. Второй его руке на её затылке не было нужды прилагать усилие — её собственная шекотворная поза, застывшая в шоке и отвращении, сама держала голову в нужном положении. И тогда Мэри в мгновение ощутила дыхание Принца на губах. Тягучее, властное, дорогое. Момент выдержки — поцелуй. Это не было проявлением страсти. Это был акт маркировки. Его губы были сухими и холодными, они не искали ответа, а утверждали владение. Они двигались медленно, почти методично, сжимая губы Мэри с такой силой, что она почувствовала привкус крови — её собственной. Язык грубо вторгся в рот, не лаская, а исследуя, как хозяин осматривает новое приобретение. Вкус дорогого коньяка, металла и абсолютной, безраздельной власти. «Не двигаться. Не дышать. Превратиться в камень. В статую. Он не целует меня. Он ставит печать. Печать собственности. О, Боги... его язык... это как будто тебя насилуют чужим кошмаром». Тело застыло в леденящем параличе. Она не отвечала, но и не сопротивлялась. Просто позволила этому случиться, отключив все чувства, кроме одного — жгучего, всепоглощающего унижения. Мэри чувствовала, как напряглись мышцы его спины под её онемевшими пальцами, как его дыхание оставалось ровным и контролируемым. Для Шнайзеля это был не момент страсти, а логическое завершение ультиматума. Физическое подтверждение статуса. Он отстранился так же внезапно, как и начал. Эти глаза, холодные и ясные, изучали её лицо, выискивая следы сломленной воли, слёз, хоть чего-то. Но он видел лишь маску бесстрастия и взгляд, устремлённый куда-то сквозь него, в никуда. На нижней губе алела крошечная капелька крови. Принц медленно, почти небрежно, провёл большим пальцем по её губе, стирая кровь. — Согласна? — последний вопрос, и гвоздь забит. И в глубине души, под всеми этими эмоциями, зрело крошечное, холодное зёрнышко решимости. Она кивнула, почти неощутимо. — Хорошо, — прошептала девушка. Это была не капитуляция. Это была первая ложь в новой, отчаянной игре, которую Мэри только что начала.

***

Тишина на временной базе Отряда Чёрных Рыцарей была звенящей. Лелуш сбросил маску Зеро на походный стол. Она ударилась о дерево с глухим стуком. Парень прошёлся по тесному помещению, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В ушах всё ещё стоял грохот рушащихся зданий, но поверх него — тот самый, чёткий, женский голос в общем эфире: «Зеро! Твоя игра окончена!» И затем грохот её орудий, обрушивших мост. Он подошёл к голой стене, на которой светилась примитивная тактическая схема, и упёрся в неё ладонями. Его отражение в затемнённом экране терминала было искажённым, измождённым. «Она выстрелила. Но не в меня». Эта мысль гвоздём засела в его мозгу. Он перебирал все возможные тактические причины. Отвлекающий манёвр? Нет, её удар был точен и создал им идеальный заслон. Провокация, чтобы заманить в ещё большую ловушку? Слишком сложно и неэффективно, учитывая, что большая часть её сил была отсечена. Оставался единственный, самый невероятный вариант. Тот, который не укладывался ни в какие расчёты. Она сделала это намеренно. Она их предала. — Почему? — растворился шепот в тишине. Образ алого найтмера встал перед глазами. Не как машины смерти, а как загадки. Он думал о их переписке. О её дерзких, умных ходах. О том, как она била точно в его самые слабые места, видя не только фигуры на доске, но и игрока за ней. Она была единственной, кто смотрел на Зеро не как на демона или спасителя, а как на интеллектуальный вызов. Как на равного. «Пешка сделала свой ход. Теперь твоя очередь». Его собственные слова, сказанные ей в пылу боя, отозвались эхом. Он предложил ей жертву. Он подставил свою пешку, свою уязвимость, свою признанную ошибку. Какой будет её ответ? Удар? Милость? Внезапно на личном канале вспыхнуло уведомление. Он почувствовал, как сердце на мгновение замерло. Ответ. Ничего, кроме шахматной нотации. Слон f1-d3. Лелуш застыл, вглядываясь в эти символы. Его мозг, выхваченный из водоворота эмоций, мгновенно проанализировал позицию. Его пешка на f5 была под ударом. Стандартным, логичным ответом было бы взять пешку ферзем. Или что-то более агрессивное. Но Слон f1-d3... Укрепление центра. Усиление контроля над полем. Слон выходил на активную позицию, угрожая в перспективе, но при этом... он никак не реагировал на его подставную пешку. Он просто игнорировал её. Он не съедал её, не отталкивал, не принимал жертву. Он демонстративно обходил её, показывая, что видит более важные, стратегические цели. Она не играла в его игру на жертву. Она предлагала свою. Более глубокую. Более дальновидную. «Ты...» — прошептал Лелуш, и его губы сами собой растянулись в узкую, почти невидимую улыбку, лишённую радости, но полную леденящего восхищения и того самого азарта, который он не чувствовал с тех пор, как впервые надел маску. — «Ты просто невероятна». Она не просто предала Британию. Она продолжила партию. В ситуации, где любой на её месте был бы сломлен или охвачен паникой, она нашла в себе силы сделать тихий, умный ход. Дверь распахнулась без стука. В проёме, облокотившись на косяк, стояла С.С. Сладкая, ядовитая улыбка играла на её губах. — Ну что ж, гений? — начала она, игнорируя любые формальности. — Отряд в панике. Они не понимают, зачем мы бежали. А я не понимаю, зачем наш главный враг вдруг решила стать твоим ангелом-хранителем. — Её глаза, узкие и пронзительные, сверлили его. — Так в чём дело? Неужели ты успел применить гиас? Лелуш не отрывал взгляда от экрана. — Её мотивы — её проблемы. Наш выигрыш — наш. — Наш? — С.С. фыркнула. — Смотри-ка, а я думала, это чисто твоя авантюра. Осторожнее, Зеро. Предатель предает всегда. В тот же момент терминал пропищал. Новое сообщение? От неё? Но она уже сделала ход. Лелуш открыл сообщение. «Иногда самая сильная позиция — в глухой обороне. Когда все ходы просчитаны против тебя.» Прислала спустя время разъяснение? Или это связь барахлит? Нет... Она точно дописала это сейчас. На эмоциях. Это не было намёком. Это был стон. Крик отчаяния, замаскированный под их привычную риторику. Лелуш замер. С.С., видя его застывшую спину, усмехнулась ещё громче. — Что, плохие вести? Предлагают сдаться? — Выйди, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что улыбка на лице С.С. мгновенно исчезла. — Как скажешь, — зеленоволосая ведьма пожала плечами и с преувеличенной обидой вышла из комнаты. Лелуш смотрел на сообщение. Это точно безмолвный крик о помощи. И как же на это реагировать? Его разум, отбросив минутную слабость, заработал с привычной холодной скоростью. Ловушка Шнайзеля. Наиболее вероятная. Его противник, Второй Принц Британии, наконец-то идентифицировал его ключевого тактического оппонента и теперь использует её в качестве приманки. Всё это — сложный спектакль. Её «отчаянный» тон, намёк на преследование — всё рассчитано на то, чтобы выманить Зеро на неосторожный шаг, заставить его раскрыть свои ресурсы. Или может быть она предлагает себя в качестве «беспомощной» фигуры, чтобы занять в его планах более выгодную позицию? Это дерзко и умно. Но все же... А если это не тактический ход, а реальная попытка спрятаться от угрозы. Что её холодный, ясный интеллект сейчас зажат в тисках, с которыми одна чистая логика не справится. Именно эта гипотеза, столь иррациональная, вызывала у него лёгкое, но настойчивое раздражение. Не беспокойство. Ни в коем случае. Раздражение. Как от помехи в идеально выстроенном уравнении. Мысль о том, что единственный ум, способный бросить ему вызов, могут просто... уничтожить, была оскорбительной. Расточительной. Тактически нецелесообразной.       Его размышления были прерваны новым сообщением. Не ход. Только текст. Короткий и сжигающий: «Не смей терять темп». Сообщение ударило с силой физического толчка. В нём не было ни просьбы, ни отчаяния. Только ярость. Ярость загнанного в угол стратега, требующего от своего... партнёра? Противника?.. немедленных и решительных действий. Это было настолько далеко от всех его гипотез, что его разум на мгновение завис в пустоте. Он ожидал намёков, шифров, тактических ходов. Но получил голый, сырой нерв. Она не просила его играть в её спасение. Она требовала, чтобы он играл в шахматы. Чтобы Зеро доказал, что её жертва, её нынешнее положение — всё это имеет смысл в контексте их общей игры. Впервые за долгое время Лелуш Ви Бриттания испытал подлинное, глубокое замешательство. Что он должен чувствовать? Гнев на её тон? Сочувствие к её положению? Ни то, ни другое не подходило. То, что он чувствовал, было... уважением. Опальным, неудобным, но безоговорочным уважением. Даже ломаясь, она атаковала. Даже в безвыходной ситуации, она искала не спасения, а продолжения битвы. Он откинулся в кресле, пальцы сомкнулись вокруг фарфоровой пешки в кармане. Его противник только что ясно дал понять — любая подобная попытка будет воспринята как жалость, как пренебрежение к их игре. Его ответ должен был быть не действием в реальном мире. Его ответ должен был быть ходом на их доске. Ходом, который подтвердил бы, что Зеро не намерен «терять темп». Ходом, полным такой дерзости и силы, что он пронзил бы стены её текущей тюрьмы и напомнил, кто её противник. Лелуш медленно выдохнул, его взгляд упал на шахматную диаграмму. Он искал не просто сильный ход. А тот ход, что стал бы её кислородом. Его пальцы привычно пробежали по клавиатуре. Ответ был краток, как выстрел. dxe4 Размен в центре. Пешка бьёт пешку. Жёстко, практично, без намёка на снисхождение. Он не уводил фигуры, не предлагал перемирия. Зеро принимал её жертву и шёл в прямое столкновение, как и подобает в дебюте. И под этим ходом он добавил всего одну фразу. Не угрозу, не обещание, а кредо. Принцип, который она одна из немногих заслужила услышать: «Равные не получают пощады. Они получают только честную игру.»