Король под ударом

О, этот сад! Этот призрачный, золочёный вертоград, где даже воздух, казалось, был пропитан не запахом роз, а тяжким, тысячелетним духом властвования и покорности. И в сердцевине сего рафинированного ада, под личиной невозмутимого спокойствия, пребывала она, леди Мэри Ви Бриттания, — девушка, раздираемая на части, девушка, в коей душа, серая и одинокая, вела немую, отчаянную борьбу с окаменелым долгом. Пальцы её, холодные и словно чужие, передвигали фигуры по мраморной доске. Каждое прикосновение к фигуре было подобно удару молоточка по натянутой струне её существа. Ферзь бьёт на e4. Неизбежный размен.  «Равные не получают пощады», — пронеслось в её воспалённом сознании, и в этой мысли заключалась не гордость, а некая исступлённая, почти мазохистская отрада. Ибо быть сокрушённой равным — не унизительно, а возвышенно! И память, коварная мучительница, повлекла её в те далёкие, невозвратимые времена. Тот же сад, те же деревья-свидетели. Лелуш, светящийся под алыми лучами июльского солнца. И она, дитя, ещё не ведающее о пропасти, что лежит меж долгом и желанием. «Смотри, Лулу, я взяла твою пешку!» — детский лепет, полный наивного торжества. «Это был подставной ход, Мэри, — голос его был тих и неумолим, как приговор. — Сейчас конь мой атакует твоего ферзя. Тебе нужно мыслить вперёд, всегда вперёд». О, как он был прав, пророк мрачный и юный! Как сметает! Ее взор упал на ответ, горящий на экране терминала.  Конь f6.  Угроза. Ферзь под ударом. Старая, как мир, уловка. Она отвечает. Ферзь h4.  Это невероятно! До сегодняшнего дня ни разу они не играли вот так. Каждый всегда выжидал время, пространство, дабы обдумать ход. А сейчас... Сейчас они играют легко. Без напряжения, будто давние друзья, встретившиеся за старой доброй шахматной доской. И конечно же, он, словно демон-искуситель, шепчущий из бездны, ответствовал немедля: Слон e7. Игра текла как по маслу. О, дьявольская изощрённость! Не явная атака, а связка! Если конь уйдёт с позиции, то её ферзь окажется под ударом слона. Он не просто играл, он расставлял ловушки внутри ловушек. Её сердце учащённо забилось — не от страха, а от азарта. Это был тот самый вызов, та самая «честная игра», что держала её на плаву. Конь f3. Ее ответ. Укрепляем позицию. Конь d5. И белый ферзь вновь под ударом. И в этот миг высочайшего духовного напряжения, когда весь мир сузился до шестидесяти четырёх клеток, раздались шаги. Тяжёлые, мерные. — Леди Мэри. Его высочество принц Шнайзель ожидает вас в своих покоях. Голос мажордома прорезал воздух. Рука её, занёсшаяся для печати ответного хода, повисла в пустоте. Всё рухнуло. Свет померк. Дивный, детский сон рассеялся, уступив место кошмару на яву. Она медленно опустила руку. Маска, на мгновение сброшенная, вновь приросла к лицу, давила, душила. Вздох, тихий, как предсмертный стон, вырвался из её груди. — Сейчас.

***

Мэри заставила себя идти. Каждый шаг по начищенному до зеркального блеска полу отдавался в её висках глухим стуком. Внутри неё шла яростная, бессвязная борьба. «Долг. Жизнь. Они дороже. Дороже гордости, дороже отвращения, дороже этого кома под ложечкой. Это всего лишь тело. Оно уже... оно уже не новое. Оно уже пережило одно падение. Что значит ещё одно? Пустота. Нужно стать пустотой. Сквозняком, который пройдёт через эту комнату и выйдет с другой стороны, не задержавшись. Он хочет интимности? Получит мёртвую куклу. Я пережду. Перетерплю. Как тогда...» Мысль о «тогда» была как раскалённая игла, вонзившаяся в мозг. Она тут же затушила её, заперев в самом дальнем склепе памяти. Не сейчас. Нельзя сейчас. Двери в его покои бесшумно распахнулись. Шнайзель стоял у стола, с видимой небрежностью изучая какую-то рукопись. Он был без мундира, в одной тонкой шелковой рубашке, и эта кажущаяся непринуждённость была страшнее любой готовности. — Мэри, — произнёс он, и её имя в этих устах звучало как приговор. — Как же я рад, что ты здесь. Его голос был тихим, вкрадчивым, словно шёлк, скользящий по обнажённым нервам. Он стоял слишком близко, и пространство вокруг внезапно сжалось, стало душным и тяжёлым. Воздух, пахнущий старыми книгами, дорогим коньяком и его одеколоном, густел, превращаясь в сироп, которым невозможно дышать. Принц медленно, с хищной грацией, поднял руку. Мэри застыла, следя за движением его пальцев, как кролик перед удавом. Она чувствовала, как по её спине пробегают ледяные мурашки. Кончики его пальцев коснулись её щеки. Прикосновение было на удивление лёгким, почти невесомым, но от него по всему её телу разлилась волна тошнотворного жара. Кожа под его пальцами горела. — Ты дрожишь, — заметил он, и в уголках губ заплясали тени улыбки. Его большой палец медленно, с разборчивой нежностью, провёл по линии её скулы к углу губ, заставив её сглотнуть спазм, подступивший к горлу. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Напротив. Я хочу подарить тебе... ласку. Его рука скользнула ниже, к основанию шеи, где бешено стучала пульсация. Пальцы на мгновение замерли на коже, ощущая трепет жизни под подушечками, а затем принялись методично, без малейшей спешки, разжимать маленькую жемчужную пряжку платья. Каждый щелчок раздавался в звенящей тишине комнаты громче пистолетного выстрела. — Посмотри на меня, — его голос был тихим, но непререкаемым. Её взгляд, устремлённый в пустоту, медленно, преодолевая сопротивление, поднялся к глазам Шнайзеля. В них впервые можно было разглядеть животную страсть. — И скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. Какое... наставление ты ждёшь от своего принца? Мэри почувствовала, как её горло сжимается. Воздух с трудом проходил в лёгкие. Она заставила свои губы шевельнуться, и голос, тихий, хриплый, чужой, вырвался наружу, словно из глубины колодца: — Я... я жду, что мой принц... проявит ко мне милость, — она выдавила из себя, каждое слово — это стекло, режущее изнутри. — Что он... научит меня моему месту. Покажет... границы моего долга. Она говорила это, глядя ему прямо в глаза, и в её собственном взгляде, поверх страха и отвращения, читалась ледяная, мёртвая покорность. Мэри надела маску, более прочную, чем любая внешняя. Маску идеальной подданной, готовой принять всё, что угодно. — Я жду... твоей воли, — прошептала она в финале, и это «твоей» прозвучало как окончательное отречение от себя. Платье, потеряв опору, с шелестом поползло вниз по её плечам, обнажая кожу. Прохладный воздух коснулся её, и она почувствовала, как по телу пробежала новая волна дрожи — стыдливой, унизительной. Он наблюдал за этой реакцией с нескрываемым интересом. — Прелестно, — прошептал Принц, и его рука легла на её обнажённое плечо. Ладонь была сухой и тёплой, почти обжигающей. Пальцы сжали её мышцу, не причиняя боли, но с такой силой, в которой читалось безраздельное право на это прикосновение. — Такая хрупкая архитектура... И такой стальной каркас внутри. Меня это всегда завораживало. Он наклонился, и его губы коснулись её шеи не поцелуем, а чем-то более интимным и властным. Горячий, влажный кончик его языка медленно провёл по линии от ключицы к уху, оставляя за собой холодный след. Мэри вздрогнула, её тело напряглось, пытаясь отстраниться, но он держал её слишком крепко. — Ты чувствуешь это? — его шёпот был густым и липким, как смола. Блондин прижал её к себе, и теперь она не просто чувствовала твёрдую мускулатуру его тела, а нечто иное — настойчивую, твёрдую плоть желания, упирающуюся в её лоно. — Ты чувствуешь, как моё тело жаждет твоего? Какой ты вызывающий голод, моя холодная принцесса. Его рука скользнула с плеча вниз, к её груди. Пальцы обвили её маленькую, упругую грудь, большой палец с отстранённой, экспериментаторской точностью провёл по затвердевшему соску, заставив её непроизвольно ахнуть — то ли от наслаждения, то ли от шока и унижения. — Скажи это, — приказал он, его губы снова оказались у её уха, а зубы слегка сжали мочку. — Скажи мне, чего хочет это тело. Опустись на дно своих самых тёмных мыслей и подари их мне. Скажи, как ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя. Как ты хочешь, чтобы я заставил твоё непокорное тело кричать от моих прикосновений. Его рука сжимала грудь уже с большей силой, граничащей с болью. Другая опустилась ниже, к краю её нижнего белья, где пальцы впились в её плоть, безжалостно прижимая к его яростного, плотному возбуждению. — Говори, Мэри, — его голос потерял последние следы любезности, в нём звучала лишь стальная, ненасытная воля. — Я хочу услышать, как твой чопорный ротик произносит грязные слова. Я хочу, чтобы ты сама попросила меня осквернить тебя. Давление его пальцев на её грудь стало невыносимым. Воздух перехватило в горле. И тогда в её сознании что-то щёлкнуло. Маска идеальной солдатки, за которую она цеплялась, треснула, обнажив выжженную пустыню внутри. Если это единственный способ пережить это... если это то, чего он хочет... Она заставила свои губы шевельнуться. Голос, хриплый, лишённый всяких интонаций, вырвался наружу, словно из могилы: — Я... я хочу, чтобы мой принц... вошёл в меня. — слова обжигали её губы, как кислота. — Я хочу... чтобы он... подарил мне экстаз. Чтобы он... научил свою маленькую принцессу чувствовать настоящее удовольствие. Она выдохнула это, глядя в стену пустым взглядом, её душа отделилась от тела и наблюдала за этим со стороны с ледяным ужасом. Реакция Шнайзеля была мгновенной. Не поощрение, а торжествующее рычание. Его глаза вспыхнули тёмным огнём. — Вот. Видишь, как легко снять с тебя этот лоскрый лак приличия, — он грубо, почти швырком, отбросил её на массивное ложе. Её голова ударилась о шелковые подушки. — Сейчас, моя распутная принцесса, твоё лоно познает наслаждение, которое заставит его забыть собственное имя. Оно будет выть от моей плоти. Он набросился, его вес придавил девушку, лишая воздуха. Его рот жадно прильнул к груди, зубы сомкнулись на соске, вызывая не удовольствие, а острую, унизительную боль. Одной рукой он стаскивал с неё последние лоскуты одежды, другая грубо раздвигала её бёдра. — Я наполню тебя до предела, — его шёпот был горячим и влажным у её уха, полным отвратительных, унизительных подробностей того, что он собирался с ней делать. — Ты будешь моим личным сосудом для наслаждения, моей вещью. И тогда он взял верёвку. ВСПЫШКА. Тёмная комната. Сквозь туман — тяжёлое, пьяное дыхание. Запах дорогого парфюма и пота. Грубые руки, держащие её, ребёнка. И тот самый... тот самый шелест верёвки на запястье. Бессилие. Всепоглощающий ужас. И голос... голос Императора... «Лежи смирно, девочка...» Реальность взорвалась. Тот ужас, похороненный за семью печатями, хлынул наружу с такой силой, что её тело вздрогнуло в судороге. Она перестала видеть Шнайзеля. Перед ней был призрак прошлого, монстр из её самых кошмарных воспоминаний. — Нет... — хриплый стон вырвался из её губ. — Молчи, — его пальцы сжимали её запястье, обматывая его шёлковой петлёй. — НЕТ! — это был уже не стон, а дикий, животный крик, рождённый в самых тёмных глубинах её травмы. Её свободная рука, двигаясь с силой отчаяния, метнулась к прикроватному столику. Её пальцы нащупали холодный, тяжёлый предмет — массивную перьевую ручку. Без мысли, без плана, повинуясь лишь инстинкту выживания, Мэри с силой, вложив в удар всю свою ярость, весь свой ужас, всю накопленную за годы боль, вонзила её. Острый металлический наконечник с глухим чавкающим звуком вошёл в плоть его плеча. Шнайзель закричал. От боли, от шока, от ярости, от невыносимого унижения. Его крик, полный неподдельного изумления и злобы, оглушил её. Мэри не видела его лица. Только кровь, тёмную и алую, хлынувшую на его идеальную рубашку, на её руку, на простыни. Она оттолкнула его ослабевшую хватку, её тело, всё ещё бившееся в дрожи, скатилось с кровати. Она не оглядывалась. Она бежала. Босиком, полуголая, с окровавленными руками, в разорванном белье, выскочила в коридор и помчалась в темноту, гонимая призраками, оставив позади хозяина мира, корчащегося от боли на его же ложе, и рухнувшие в одно мгновение все её надежды на выживание в этом аду.