Часть 2
11 октября 2025 г., 11:29
***
Маленькая Ева лежала в своей кровати и плакала — тихо, чтобы мама не услышала. Ещё сегодня утром её жизнь была полна радости: любимые хлопья на завтрак, рисунки разбросанные по столу, солнечный двор где играла с друзьями и радостное ожидание папиной гонки. Но к обеду всё изменилось. Новое чувство поселилось в душе — холодное, тяжелое и страшное. До этого дня жизнь девочки проходила счастливо, беззаботно. Она плакала лишь когда разбивала коленку или скучала по папе. Но теперь... теперь тот был в коме. Мама сказала, что это долгий и очень-очень крепкий сон. Не такой, как ночью, когда сняться сны, а в долгом, тяжелом сне, из которого пока не просыпается. Её папа, её герой, лучший друг, тот кто поддерживал её во всём, кружил на руках и говорил как любит — теперь спит. Завтра его привезут домой, но он больше не сможет обнять дочку, не скажет, что всё будет хорошо. Она хотела, что бы папа услышал её тихий голос, тяжелые слёзы и проснулся, но такого не будет. В этот день мир 8-ми летней Евы стал тихим, пустым и страшно взрослым. Со слезами на глазах и кучей мыслей в голове девочка уснула. — Ева, посмотри на меня — девочка открыла глаза и замерла. Она стояла на краю трассы, той самой где Жюль учил её управлять картом, а перед ней стоял он... её папа. Выглядел тот уставшим: бледное лицо, лёгкие тени под глазами, но губы расплывались в знакомой тёплой улыбке — живой, искренней, родной. На нём был гоночный комбинезон, волосы взъерошены, а по виску стекала капля пота. — Папа! — она бросилась к нему, едва задерживая слёзы — Ты же обещал, что вернёшься… что всегда будешь рядом! — А я всё так же рядом. Вот здесь — он указал на её грудь в районе сердца. — Но я не хочу так! — её голос дрожал — Хочу, что бы ты мог обнять меня, взять за руку и сказать, что всё будет хорошо — из её глаз рекой потекли горячие слёзы, а голос срывался на крик. — Ну же, не плачь всё будет хорошо. — Нет, не будет! — Послушай — папа сел перед ней на колено — Я больше не смогу тебя обнять или поцеловать, но я всегда буду с тобой: в твоих воспоминаниях, сердце и голосе. Ты — продолжение меня. Я жив, пока живёшь ты и помнишь обо мне. — Я знала, что не нужно тебя отпускать на ту гонку… — она прижалась к нему сильнее. — Но так было нужно — Жюль погладил дочку по голове — Не забывай чему я тебя учил: живи так, чтобы в конце ни о чём не сожалеть. Я так жил и ты должна. Никогда не отступай от своей мечты, не бойся скорости, не бойся падать. Отбрасывай страх в сторону, вытирай слёзы и иди вперёд. Я жил гонками, жил скоростью — и ни на миг не пожалел о пройденном пути. Они молча обнимались. Время будто остановилось. Для Евы не существовало ни сна, ни реальности — только это тепло, которое она боялась отпускать. Потом он отстранился и посмотрел дочке в глаза. — Папа, я скучаю. — Обещаю, что всегда буду с тобой. Когда на улице особенно громко услышишь шум мотора машины — это я, кричу, что люблю тебя. Она посмотрела на него в последний раз — пытаясь запомнить всё: его карие глаза, густые брови, широкую улыбку. В сердце Ева знала: это прощание. Резкий звук двигателя заставил девочку проснуться. Ева открыла глаза. За окном проехала машина. Она улыбнулась сквозь слёзы. Это был он.***
Жюля привезли в Ниццу. Он неподвижно лежал на кровати, и только аппарат у изголовья напоминал, что в нём ещё теплится жизнь. В палате стояла стерильная тишина — белые стены, запах антисептика и множество проводов тянущихся к телу, которое когда-то было воплощением скорости и силы. Клэр и Ева пришли, как только врач разрешил. Девочка стояла у двери не решаясь сделать шаг. Запах лекарств щекотал горло и вызывал головокружение. Всё в этой комнате чужое. Только одно было родним — кольцо на тумбочке. Папино кольцо, то самое, что он никогда не снимал. Осторожно, словно боясь нарушить покой девочка подошла ближе. Взяла кольцо и примерила на палец — оно болталось, сползало, но именно в то мгновение она почувствовала, будто снова взяла его за руку. Клэр села возле кровати, позвала дочку и усадила на колени. Они долго молчали. Тишина казалась сложной, тяжелой. Перед ними лежал самый дорогой человек, который теперь был где-то далеко, за гранью слов и прикосновений. Ева боялась заговорить, но молчание становилось невыносимым. Всё же, она тихо прошептала — Папа… знаешь, в тот день я проснулась от звука мотора. Я тоже тебя люблю. Клэр посмотрела на неё с удивлением, но ничего не сказала. Ева не рассказала ей о своём сне. Не хотела — то было что-то сокровенное, личное. Тайна принадлежавшая только ей и, может быть… папе. Время остановилось. Они сидели молча, может час, а может и больше. Но наступил вечер и пришлось вернутся домой. Ева не хотела оставлять папу там. Говорила, что ему будет грустно и одиноко, но ничего сделать не могла.***
Сколько Ева себя помнит, семья Леклеров часто приезжала к ним в гости. Эти встречи всегда были шумными, весёлыми, живыми — дом наполнялся смехом, запахом еды и голосами. Шарль и Жюль шутили, мама, бабушка и Паскаль, мама Шарля, готовили еду, отец Шарля и дедушка обсуждали какие-то дела, Ева бегала между ними и слушала. Казалось, что вместе они — одна большая семья. Но в тот вечер всё было иначе. Никто не поднимал бокалы, не рассказывал истории. Тишина звенела громче любого смеха. На лицах была усталость и боль. Жюль, их огонёк, спал. И теперь обе семьи, связанные годами дружбы, разделали одну тень. После ужина, все разошлись по комнатам. Дом погрузился в непривычную тишину. Ева лежала без сна, смотрела в потолок. Сотни мыслей крутились в голове, но тихий шум отвлёк её. Узкая полоска света из гостиной пробивалась из-под двери. Она натянула на себя одеяло и пошла на звук. В гостиной на диване сидел Шарль. Для девочки он был вроде старшего брата. В детстве он играл с ней в игрушки, тренировался с ней на трассе и приходил на её соревнования. Перед ним на телевизоре шли старые гонки. Машина с номером 17 мчалась по трассе, а комментатор возбуждённо выкрикивал её фамилию: Бьянки. Парень смотрел не мигая. Его лицо освещал экран — усталое, сосредоточенное, но теплое. — Ты не спишь? — шепотом спросила Ева. Он повернулся, улыбнулся уголками губ — А ты? Маленьким девочкам вроде тебя уже пора. — Я уже не маленькая — она обошла диван и села рядом, поджав ноги — ты смотришь на папу? — Да — он кивнул — Так кажется будто он рядом. На экране Жюль проходил очередной поворот, и оба невольно затаили дыхание. Ева тихо сказала — Он говорил, что я его маленькая девочка… Как теперь я буду маленькой без него? Шарль повернулся к ней, положил руку на макушку. Он улыбнулся шире — Ты теперь совсем взрослая — его глаза погрустнели, будто осознал тяжелую правду — время идет, та девочка которую Жюль учил кататься на карте, стала другой — Знаешь, Ева. Я вижу — у тебя ту же искру в глазах, что была у него. Ты будешь гонять, тренироваться, падать и вставать… и станешь известной гонщицей — парень обнял девочку — Все будут говорить не о дочке Жюля Бьянки, а о Еве Бьянки — гонщице которая продолжила дело отца. Ева подняла на него глаза — Но я боюсь. — Это то, чего твой папа хотел. Чтобы ты не жила в страхе, а превращала его в силу. Чтобы ты жила его мечтой… и сделала его своей. Девочка ничего не ответила, она прижалась к Шарлю ближе. Перед глазами пронесся сон, где папа говорил ей те же слова, а по щеке потекла слеза. Они ещё долго сидели, слушая шум мотора с экрана. В этой тишине, среди теней и света, они были просто двое — потерявшие отца. Он крестного, о на родного… И в этот момент им обоим стало чуть легче.***
За те почти девять месяцев, что Жюль лежал в коме, жизнь Евы будто застыла. Всё вокруг шло своим чередом — мама старалась держаться, Шарль приезжал, всегда говорил, что нужно верить, но со временем его слова звучали всё тише. Команда, друзья отца — все постепенно принимали неизбежное. Девочка замечала это: тишину, когда о нём больше не говорили, редкие новости в прессе, которые вдруг перестали выходить. Весь мир начал отпускать. Но она — нет. Она не понимала, как они так могут. Как можно просто взять и перестать ждать? Ева каждую ночь заходила в телефон, читала старые сообщения, смотрела видео, где он смеялся в паддоке, и ждала, что завтра — именно завтра — он проснётся. Девочка приходила к папе в больницу почти каждый день. Иногда с мамой, чаще одна — особенно по вечерам или после школы. Она садилась рядом, брала Жюля за руку — ту самую, сильную, с мозолями от руля, и начинала говорить. Сначала о пустяках — как прошёл день, что готовила мама на завтрак, шутки, что слышала от Шарля, как в школе задали сочинение о своём герое, и она писала про него. Иногда рассказывала старые истории — как они вместе катались на картах, рисовали смешные картинки, играли в прятки во дворе. Говорила, будто пыталась напомнить ему, чтобы тот понял — ей это важно и она ждёт своего папу дома. Иногда просто сидела рядом, молча. Держала его руку и разглядывала мерцание приборов. Потом тихо шептала — Пап, ты же слышишь меня? Я тут! Рядом… Как-то, возвращаюсь после больницы, Ева брала ключи от гаража, где стоял её карт. Садилась в него, пробовала завести мотор — звук всё ещё был громким, но вместо радости, вызывал ком в горле. Она выезжала на трассу, делала один поворот и паника захлёстывала. Сердце билось слишком быстро, а руки дрожали. Она остановилась, заглушила двигатель и просто сидела чувствуя как слёзы стекают по щекам. В голове звучал знакомый голос: «Главное — не бойся скорости. Она не враг, если ты ей доверяешь». Но теперь она не могла доверять. Ни скорости, ни трассе, ни самому миру, который забрал у неё его.***
17 июля 2015 год. Был обычный день. Лето, тёплое, солнечное. Ева пришла в больницу чуть раньше, чем обычно — с утра. Всё было как обычно: белые стены, запах антисептика, тихий шум аппаратов. Но в палате, что-то было не так. Воздух казался слишком тихим. Мама сидела рядом, держала его за руку. На лице была та усталость, что приходит после долгих слёз, когда уже нечем плакать. Шарль стоял у окна, смотрел вниз не оборачиваясь. Ева застыла в дверях — Мам…? — голос дрогнул. Клэр подняла на неё глаза. В них читалась боль и безмолвное «прости». Аппарат больше не пищал. Только тонкая, ровная линия. Ева медленно подошла к кровати. Взяла его руку, уже холодную, безжизненную — Папа… — прошептала она — Ну пожалуйста. Ещё чуть-чуть. Открой глаза, скажи хоть слово… Слёзы пришли не сразу. Девочка всё сидела рядом, держала его руку, надеясь почувствовать хоть малейшее движение, но ответа не последовало. И тогда внутри, что-то сломалось. Она прижалась к руке и заплакала. Сначала тихо, с короткими, рваными выдохами, а потом громче, будто из груди вырвалось всё то, что она сдерживала девять месяцев. Слёзы текли по лицу, капали на простыню и в каждом рыдании было отчаяние, страх и любовь, которые уже не было кому сказать. Мама стояла рядом, не решалась подойти. Слишком много боли, чтобы делить её словами. Шарль долго стоял у окна, не зная как быть, ведь, что скажешь когда рушиться чей-то мир? Он просто подошёл, опустился рядом с Евой на колени. Она не посмотрела на него, продолжала держать руку отца. Шарль молча обнял её. Сильно, по-настоящему, так, как обнимают не чтобы утешить, а чтобы удержать человека, что падает в пропасть. Ева вцепилась в него, как в спасение. Плакала у него на плече, дрожала, сквозь слёзы шептала — Я не готова… Я не смогу без него… — Я знаю, малютка. Я знаю… Он держал её, пока она не смогла дышать ровнее. В коридоре мерцал тусклый свет, в палате было тихо, и только их дыхание наполняло эту тишину. А потом вышли в коридор — и мир казался другим. Всё, что было “до”, вдруг стало чужим. Люди проходили мимо, кто-то что-то говорил, а она шла, чувствуя, как внутри остаётся только одно: осознание, что он больше не вернётся. И всё, что осталось — это его голос в голове: «Главное — не бойся скорости…». В тот момент Ева впервые поняла — теперь ей придётся учиться жить без него. Не рядом, не за руку, не под его взглядом, а в мире, где его больше нет.***
День похорон был ясным, до странности тёплым. Ницца будто не знала, что сегодня прощаются с тем, кто был для них светом — с Жюлем Бьянки. Город жил своей жизнью: туристы на набережной, запах кофе и моря, солнце в окнах. И только у собора Святой Репараты воздух стоял другой — густой, неподвижный, как перед грозой. На ступенях — море цветов. Белые, красные, оранжевые — цвета, в которых он когда-то выходил на старт. Два его портрета у входа, по обе стороны дверей: улыбающийся, живой. И от этого было ещё больнее. Когда Ева подошла, сердце колотилось так, будто она снова бежит по пит-лейну к папе — только теперь в последний раз. Гроб был закрыт, но сверху лежал его шлем — блестящий, с выцветшими от солнца следами на краске. Её пальцы дрожали, когда она дотронулась до него. Казалось, если закрыть глаза, можно услышать, как в нём бьётся его дыхание. Служба началась. Голоса гулко отдавались под куполом собора, запах ладана смешивался с морским воздухом. Люди стояли молча — пилоты, друзья, фанаты. Шарль стоял рядом с Евой. Он не отводил взгляда от алтаря, хотя глаза блестели. Когда священник говорил о мужестве, о светлой душе, о человеке, который не боялся скорости, Ева опустила голову и почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Она не могла заплакать громко — будто сердце само застряло в горле. Когда церемония закончилась, гроб вынесли. Его несли друзья, гонщики, те, кто знал его ближе, чем публика. Толпа расступалась, кто-то плакал, кто-то просто стоял, глядя в землю. Ева не шла сразу — просто смотрела, как люди закрывают гроб цветами, как белые лепестки падают на тёмное дерево, и всё это выглядело так тихо, что от этой тишины хотелось закричать. Шарль подошёл, положил руку ей на плечо. Она обернулась — в его глазах не было слов, только усталость и безграничная грусть. Он притянул её к себе, крепко, не отпуская. И она наконец позволила себе расплакаться. — Он не должен был… — выдохнула она сквозь слёзы. Шарль молча кивнул, глядя куда-то вдаль — Я знаю. Но он был таким. Он всегда шёл туда, где страшно. Ева сжала в руках крошечный гоночный флажок — тот, что принесла сама. Положила его на гроб, как прощание. И когда гроб медленно опустили, ей показалось, будто весь мир вместе с этим звуком погрузился под землю. После всё растворилось: речи, цветы, шум шагов, шёпоты камер. Осталась только она, солнце и ощущение пустоты, как после гонки, где финиш — не победа, а прощание. Шарль стоял рядом, не отпуская её руку. А Ева всё повторяла про себя, шёпотом, едва слышно, словно клятву — Я не дам ему исчезнуть. Никогда. Когда толпа начала расходиться, Ева всё ещё стояла у могилы. Земля была свежей, тёмной, влажной — на ней лежали венки, белые розы, гоночный флаг, фотографии, шлем, который теперь стал символом. Воздух пах солью и цветами, и этот запах впечатывался в память, как последний след того дня. Мама стояла чуть в стороне, усталая, бледная, будто постаревшая на десятки лет. К ней подходили люди — кто-то обнимал, кто-то шептал слова поддержки. Но всё звучало глухо, как сквозь воду. Ева не слышала ни одного слова. Всё, что было внутри — это звенящая тишина и гул собственного сердца, бьющееся, будто наперекор. Шарль подошёл снова. Он держал в руках маленький букет — не белый, а из алых гвоздик, цвета гоночных огней. Положил их на край могилы и тихо сказал — Он был лучшим из нас — Ева кивнула, но не ответила. Слёзы снова защипали глаза, и она отвернулась, чтобы никто не видел. — Знаешь, — продолжил он после паузы, — Он всегда говорил, что ты будешь быстрее него. Она горько усмехнулась — Я не смогу. — Сможешь, — сказал он просто — Но не сейчас. Не ради побед. Ради него. Эти слова застряли где-то глубоко. Может, она не сразу поняла их смысл, но они осели в сердце, как семя, которому нужно время, чтобы прорасти. Когда всё закончилось, и люди разошлись, Ева осталась последней. Села на землю, рядом с цветами, и тихо, почти шёпотом, заговорила — Пап, я не знаю, как теперь быть. Ты ведь должен был быть рядом, видеть, как я еду, как я побеждаю. Ты говорил, что скорость — это жизнь… Но теперь она только пугает — она сжала ладони, чувствуя, как ногти впиваются в кожу — Но я всё равно попробую. Обещаю. Только дай мне время, ладно? Ветер прошёлся по листьям деревьев, тихо, как дыхание. Ей показалось, что где-то вдали, за этим звуком, она услышала его голос — лёгкий, как эхо: «Главное — не бойся». Ева встала, отряхнула колени, посмотрела на горизонт — туда, где солнце уже касалось моря. Шарль ждал у машины. Когда она подошла, он просто открыл перед ней дверь, не спрашивая ничего. И когда они ехали обратно, Ева смотрела в окно, на дорогу, на небо, на жизнь, которая продолжалась — будто наперекор всему.
