Усталость
3 октября 2025 г., 23:37
Вышагивая по коридору, Алиса ещё по разу сверяет наполненность папки с неизменными тремя буквами со своим в подсознании составленным планом. Вроде бы, всё оказывается в полном комплекте — пара распечаток даже поверх запрошенного операми. Ровнёхонько когда эксперт, довольная собой, захлопывает папку, по коридору проносится басом:
— Всё, Петрович, я поехал! Надо быть раньше журналистов.
А когда Жаровская показывается из-за угла, уже Николай же Петрович и рассекает рукой воздух. И выглядит каким-то… видимо, ещё с полчаса бывшее добрым утро закончилось.
— Алиса! — окликает майор для верности и делает пару шагов ей навстречу. — Очень хорошо, что я тебя встретил.
— Нет-нет-нет, — не дав начальнику договорить, машет головой Алиса. Как будто бы таким образом всё нехорошее если не обернётся во что-нибудь позитивное и выгодно-радостное, то как минимум отступит в дальние дали и станет не в области проблем ФЭС.
А в том, что ждёт её от Николая Петровича сообщение о чём-то нехорошем, Жаровская не сомневается. Даже точно знает расследование, к которому это нехорошее относится. Внутреннее предчувствие какое-то, взгляд и промелькнувшие в голосе Круглова нотки, поспешивший явно по адресу Майский… готовая к тому, что ничего уже не изменить, Алиса, всё же с надеждой и одновременно обречённостью смотря на оперативника, говорит:
— Не говорите, что у нас ещё один труп.
— Всё так, — со вздохом констатирует майор. — Девочка-подросток на входе в парк. Изнасилована и убита. Со слов местных — не менее десятка ножевых на ней.
— Кошмар какой. Пятая ведь уже за десять дней…
--
Кадры с очередного места убийства мелькают на экране в лаборатории буквально-таки один за другим — где общим планом всё снято, где-то в леденящих кровь подробностях область наибольшего число ударов ножом, где колечко на ещё совсем по-детски худеньком пальчике, где кровью залитая школьная тетрадка… А для большей психологической тяжести — на фотографиях запечатлённые предметы по всем столам лаборатории разложены. Вот та самая тетрадка по русскому, вот искромсанная белая блузочка, почти что полностью перекрашенная в кровавый, вот по-детски наивный брелок к зайчонком, весь перемазанный грязью, в которой девочка доживала свои последние минуты… — Я не могу! — чуть дрогнувшими руками отодвинув от себя пакеты с изъятыми из парка вещами, выпаливает Жаровская. Её голос холодом и ненавистью отдаёт, и девушка продолжает, сочувствия к жертвам не способная сдержать: — это ведь невыносимо уже, что мы десятый день получаем новые детские трупы, осматриваем окровавленные блузочки-кофточки, читаем искренние детские каракули и посты в соцсетях… Я не устала даже, это просто изнутри выедает. Мы смотрим на бедных родителей — и ничего не можем сделать. Ничего! Алиса резко разворачивается, наконец на единственного, к кому сейчас имеет возможность обращаться, решая взглянуть всё же, и Ломову на миг не по себе становится от её взгляда. Впрочем… он прекрасно понимает, о чём она сейчас говорит — чувствует эту безысходность и гложущие изнутри чувства всё с таким же градусом. Он на миг будто виновато опускает голову, оттянутой резинкой медицинских перчаток самого же себя бьёт по запястью — словно живость свою проверяя и способность что-нибудь извне чувствовать — и вновь поднимает на Алису глаза. — Мы делаем всё, что можем, — негромко отмечает он. — В наших силах просто, наверное, не всё. — Дети гибнут! — выпаливает она. Не на Толика, конечно, злясь, и не желая даже свой гнев на него выплёскивать. Просто… не находится уже сил сдерживать всё в себе. Ещё и глаза начинает так противно пощипывать… — Я знаю, — почти шепчет Ломов. — И мы обязательно этого урода остановим. Я тебе обещаю. Прикрыв глаза ладонью, Алиса медленно выдыхает, привести в порядок эмоции и мысли желая, а после покачивает головой, глаз на Толю не спеша поднять. Говорит негромко, через боль как будто: — Не нужно такими обещаниями разбрасываться. — Я и не разбрасываюсь. А уверен, что у нас получится. Артём на теле что-нибудь найдёт, мы с тобой детали какие обнаружим и злодея вычислим, опера схватят его, при сопротивлении следствию приложив о какой-нибудь забор, Круглов расколет этого урода на основании всех данных… Ломов оказывается уже возле Алисы и, сжав её ладонь, с уверенностью отмечает: — Каждый из нас делает максимум. Значит, вместе всё точно получится.**
— Может, тебе правда поспать? Забота и беспокойство о ней в голосе Толика не скрываются совершенно. Собственно, как и взгляд, сострадальчески переводимый на Жаровскую за разом раз. — И оставить тебя одного со всем этим? Алиса оборачивается, потерев уставшие, вновь покрасневшие — не то от бесконечного смотрения в монитор, не то от подступающих то и дело слёз — глаза. И у Ломова вместо слегка беззаботной усмешки получается что-то обречённое: — Думаешь, не справлюсь? — Нет. — Она неспешно головой покачивает, а после спохватывается: — в смысле, я не сомневаюсь, что ты справишься. Но нет. Я тебя одного не брошу.--
Вторые сутки на ногах не могут не давать о себе знать. Взгляд уже буквально-таки отказывается фокусироваться на данных, одно за одним выводимых на мониторе — всё сливается в неразборчивую белиберду, приправленную то и дело изменяющим величину значком загрузки. Кажется, ещё немного — и может начать казаться, что он не эксперт широкого профиля, а полноценный болван, которого облачили в серебристый халат и усадили за компьютер. Вроде как умный вид делать. Потерев уставшие глаза, Ломов позволяет себя отодвинуться от стола. Разминает плечи, распрямляет спину, как на уроке физкультуры кончиками пальцев потянувшись к небу… хочется перезагрузиться и наконец найти новые, так недостающие расследованию детали. А ещё — с ума не сойти от нескончаемых кровавых школьных форм, платьишек, выпавших из сумок тетрадок… смазанных силуэтов на записях камер… прокручиваемых по сотому разу записей с опросами родителей и друзей девочек… от этой тряпичной куколки, что сидит на окне лаборатории. «Я хотела подарить её сестре. У неё день рождения через два месяца. Был бы…». Слова восьмилетней девчушки с непослушными чёрными кудряшками всплывают в голове сами собой. Толик даже дёргается и оборачивает к двери. На пороге никого не обнаруживается, но сердце в груди всё же не спешит утихомирить до нормы свой бег. «Найдите, кто Нонночку убил. Пожа-а-а-луйста!» — и перед глазами вновь разрыдавшаяся сестрёнка шестой жертвы. И тряпичная куколка — на которую смотреть оглушительно больно и рука не поднимается убрать. — У тебя есть что-нибудь? — будто гипнотизируя куколку, спрашивает напарницу Ломов. Та молчит. И Толик, проведя ладонью по лицу, продолжает: — Алис. Слыши… Он оборачивается, продолжить собираясь, но замолкает буквально-таки на полуслове. Ещё часа четыре назад отправляемая Галиной Николаевной домой, Алиса, кажется, последние силы теряет — сложив руки «домиком», она сидит, опустив на них голову, и если и не спит, то уж точно оказывается вне способности реагировать на происходящее в окружающем мире. Окончательно выкатившись из-за стола, Ломов поднимается на ноги, подходит к подруге ближе и, сомневаясь как будто бы в правильности своего порыва, с пару мгновений медлит. Нет, он не хочет, конечно же, упрекнуть её и так не к месту включить начальника — даром, что таким и не является вовсе. И не позволить ей отдохнуть не желает… Собравшись духом, Толя всё же накрывает Алисины плечи ладонями — в миг заставившими дёрнуться от неожиданности. — Тихо-тихо, — шепчет он, мягко поглаживая. — Всё хорошо, Алис. — Я отрубилась? — виновато спрашивает она и тут же злится на саму же себя. Ломову, кажется, всего мгновения хватает на то, чтобы развернуть Алису к себе лицом и вновь бережно сжать её плечи. Перехватив её уставший, растерянный и даже болезненный взгляд, он с лёгким напором предлагает: — Давай-ка мы паузу сделаем и сходим в буфет. — Нет, — машет головой Жаровская. Но всё же не отталкивает от себя Толика и даже не порывается развернуться к продолжающему активно жужжать компьютеру. Ни сил не находится внутри, ни желания. — У нас дети гибнут, а мы чаи распивать… — Мы проверили все вещи, загрузили образцы в базу, составили запросы, подшаманили с программами… как будет результат — мы сразу же узнаем. Да и какой от нас с тобой толк, когда мы с ног валимся? От усталости и беспомощности… — едва слышно бросает парень, а после поспешно встряхивает головой. — Нужно перезагрузиться. — Какао у нас есть, не знаешь? — Поищем, — кивает он в ответ, и без сопротивления поднимает напарницу на ноги. — Всё хорошо будет. Вот увидишь — мы точно справимся.--
По утру Майский едва ли не рвёт и мечет, когда на этаже начинается подобие балагана — сотрудники в стеклянных заворотах наперебой друг и друга выспрашивают, правда ли душегуба поймали, в кабинете Рогозиной телефон надрывается, не способный рассказать абонентам, что она допрос ведёт, через перекрывающего собой проход дежурного парочка журналистов прорваться пытается… дурдом местного разлива — не меньше. — А ну тихо все! — басит майор, в какой-то момент не выдержав. В тот самый, когда не весть откуда взявшаяся мать первой жертвы едва не сносит его с ног. В ФЭС, кажется, даже стены перестают дышать. — Детей мне не разбудите! Они всю ночь не спали — подозреваемых выискивали! — Михалыч… — Цыц, я сказал! — Да ты же сам быстрее… — Субботин на миг мнётся, но продолжает формулировкой Майского же: — детей разбудишь. Но скошенные усталостью и на результативность отдавшие все силы «дети» не обращают внимания ни на балаган, ни на басистое его усмирение. Наверное, даже выстрел из пушки через стенку от буфета пропустят мимо ушей. Уместившись на одном диванчике, Толя с Алисой наконец получают возможность поспать. С чистой совестью и верой в то, что всё было не зря, и все вместе они и правда справились. Порой дёргаясь сквозь сон — от переизбытка эмоций и потрясений, последние дни так и преследующих их, — эксперты лишь сильнее жмутся друг к дружке. Укрывшему их пледом Сергею Михалычу разве что улыбаться остаётся, припав плечом к косяку в дверях буфета.
