Заметки

      — Вот ты где, — вслух замечает Алиса, когда исчезнувший вдруг из лаборатории товарищ обнаруживается за плотно прикрытой дверью тира. — Толь…       — Выйди, — настоятельно не просит даже, а буквально требует Ломов.       Парень вместе с этим резко захлопывает крышку ноутбука, будто бы для верности ещё и на противоположную от входа часть стола его сдвигая. И Алиса и сама не знает, что её обескураживает больше — слова и тон его или действия.       — Чего?       — Выйди отсюда, я сказал! — повторяет он уже куда настоятельнее.       А ещё он стягивает с головы наушники, спешно откладывая их к ноутбуку — если бы у Жаровской было побольше времени и поменьше непонимания, она бы наверняка подумала, что Толик тем самым максимально абстрагироваться пытается от того, что вот только-только просматривал на экране — и, подорвавшись на ноги, поспешно оказывается рядом с Алисой, как раз-таки сейчас пожелавшей дальше порога шагнуть.       — У тебя всё в порядке? — с беспокойством интересуется Жаровская. И невольно вздрагивает — заметив бешенство в его взгляде, а после его же пальцы почувствовав сжавшимися на её руке.       Безо всяких разъяснений Толя буквально выставляет её за порог тира. И когда плотно закрывает за собой дверь, с напором, строгостью и чем-то… грозным, безумным и, кажется, совершенно ему не свойственным выдаёт, сжимая Алисино предплечье крепкой, но всё же не причиняющей боль хваткой:       — Никогда. Слышишь, никогда не входи в ФЭС в запертые помещения!       После такого заявления взрывается уже Алиса:       — Может, мне ещё каждый свой шаг с тобой согласовывать?!       Она вырывается из его недообъятий, тут же отпрянув на пару шагов, и взглядом почти что буквально если не испепелить товарища собирается, так хотя бы пару дырок в нём безжалостно прожечь.       — Надо будет, будешь согласовывать!       — Манию величия лечи, — советует она со злобой. И прежде чем отбить каблучками напряжённую мелодию, резюмирует: — придурок!

--

      — Никогда не бегай по лестницам! — замерев у края прозекторского стола, наставляет Майский.       Вообще его только сейчас отпускает — когда Антонова заверяет, что никаких переломов, трещин и прочих «прелестей» у молодой сотрудницы нет. Ещё и снимок показывает! Нет, он Вале, конечно, верит и на слово… но всё же снимок в руке сжимает, крутя его перед глазами с совершенно умным видом.       — Нет, ну это что за дела такие? — продолжает он, окинув строгим взглядом для верности сразу обеих дам.       Взгляда его Антонова не видит. Но то, что чувствует — это совершенно точно. Иначе, отняв пропитанную йодом ватку от Алисиной разбитой коленки, не взглянула бы на давнего знакомого с таким вызовом, толикой возмущения и немым вопросом.       — Нет, Валюш, к тебе вопросов нет, — разведя руками, исправляется майор. — А вот к остальным… Рогозина с Кругловым на неделю всего уехали, за старшего меня оставив, а в конторе уже чёрте что! Субботина смежники приняли — потому что они с Юлькой вечно самые умные и о планах не докладываются. Дежурный ветрянку умудрился подцепить. Ты, — кивает он на Алису, — с лестницы навернулась.       И, склонившись к Жаровской, Сергей Михалыч повторяет:       — Не нужно бегать по коридорам. По лестницам — тем более.       — Да я…       — Да ты просто могла меня окликнуть, вычислив новый адрес, — не дав оправдаться, замечает майор. — Не обязательно догонять, через ступеньки прыгая. А если бы ты не локтём с коленкой, а головой приложилась?!       — Серёж, — коснувшись его руки, зовёт Валя.       И если этот её простой жест умудряется подусмирить майорский пыл. То почти что следом распахнувшаяся за спиной дверь ещё и отказаться Майского от дальнейших распинаний вынуждает.       Безо всяких приветствий и попыток постучаться, в морг врывается перепуганный, взмыленный и как-то, как кажется, через раз дышащий Ломов.       — Я слышал, Алиса… — выпаливает он с порога, а после замечает Жаровскую, сидящую на стуле и прижимающую к локтю пакетик со льдом — спасибо Сергею Михалычу, сделавшему шаг в сторону и переставшему девушку перекрывать своей мощью — и облегчённо выдыхает: — живая.       — А ты меня переломанной хотел тут увидеть? — с накалом и не скрываемой издёвкой бросает в ответ Алиса, всё ещё злясь на напарника. Да и с чего бы ей перестать?       — Как раз не хотел, — негромко отзывается парень, нерешительно подбредая ближе. — А то лаборанты говорят, что ты через весь пролёт скатилась, в крови всё… и тебя на рентген…       Тихонько усмехнувшись, Майский не сдерживается от комментария:       — Вот так слухи и рождаются. На двух ступеньках не удержалась — а судачат, что пару десятков кубарем прокатилась!       Эксперты исполняющего обязанности руководителя ФЭС, кажется, вовсе не замечают. Вместо этого — взглядов друг от друга не отводят, оказавшись напротив друг друга. В каких-то считанных шагах. И если Алиса смотрит укоризненно, но при этом с каким-то ожиданием… она и сама не знает, чего именно. То Толя — с виноватостью и так и фонящей потерянностью.       — Серёж, можно тебя на минутку? — первой находится с планом действий Валя.       — Что такое?       — Пойдём, — Антонова касается его локотка, легонько подталкивая майора к осознанию невольно развернувшихся у них на глазах немых событий и правильному шагу. Прямиком из морга. — Выйдем, мне помощь твоя нужна. У меня, понимаешь, молния в сапожке заела что-то…       Вслушавшись в её слова, Майский хмурит брови в полнейшем непонимании, изумлении и будто бы в осознании чего-то не совсем адекватного. Главное, чтобы вслух эту свою «разумную» додумку не озвучивал! А то мало ли…       — Чего? Валюш, я…       — Выйдем, говорю, — на сей раз уже сжав локоть опера, негромко, но красноречиво шикает на него Валентина.       И уже в следующую же секунду — не позволив Майскому и дальше в непонимании барахтаться, а экспертам обратить на них полноценно внимание и сквозь смущение и попытки объясниться начать сопротивляться чужому решению — хрупкая, казалось бы, судмедэксперт с напором буквально-таки выталкивает Сергея за порог своих владений. Уходя, конечно же, вместе с ним.       Там, за дверьми и ближайшим поворотом она обязательно кольнёт его локотком в бок, скажет, что он совершенно невнимательный и очевидного непонимающий… но это где-то там.       — Достаточно ненавязчиво вышло, — усмехается Жаровская. Не то забывшись на миг, не то к Толику даже и мимолётно не обращаясь.       Напряжение в воздухе так и царит. Бурлит даже — как на сильном огне. Вместе с чувством вины, обидой и осознанием невозможности оставаться внутри всего этого.       — Прости меня, пожалуйста, — нарушает тишину Ломов. — Я не хотел повысить голос, поругаться… тем более обидеть тебя. Просто…       — Очень захотелось цену себе набить? — укалывает она, взметнув на напарника взгляд.       — Ты в праве на меня злиться, — кивает он, соглашаясь. — Клейма ставить, полнейшим кретином называть… Только позволь мне немного объясниться?       Ломов переводит на напарницу взгляд, как виноватый школьник продолжая стоять напротив и теребить край своей кофты, и Алиса, скрестив на груди руки, бросает:       — Говори.       — У нас по делу… по убийству в гостиничном номере проходит одна видеозапись. Мерзкая.       Последнее Толя вставляет, одновременно и окрас описываемой улике придавая, и как-то оттягивая момент её более подробного описания. На это всё же подкопить немного внутреннего настроя нужно. А ещё — самому же себе поувереннее сказать, что Жаровская имеет право знать. Как бы эгоистично это не звучало — чтобы не считала его полнейшим негодяем, ни с чего поднявшим на неё голос и принявшимся командовать.       Нет, он не должен был, и… Он мечет взгляд — то в глаза Алисе, то на колено её разбитое, то на монитор у неё за спиной, то снова в глаза… и, собравшись с силами, всё же решается.       — Там жестокие издевательства над девушкой, — выдаёт Ломов, взгляд как загипнотизированный остановив на Алисе. — Её изнасиловали, сильно избили… три урода. Это не насильники, это самые настоящие садисты. На ней живого места не осталось…       Жаровская взгляда своего не отрывает ни на миг. Но всё больше куда-то сквозь Толика смотрит, а не на него. В голове гудит, будто наяву долетают обрывки музыки… чудится запах чужого тела и алкоголя… и глаза как хрустальными становятся от подступающих слёз.       Не выдержав, парень склоняет голову. А после опирается поясницей в как всегда сверкающий стерильностью стол.       — Я должен был отсмотреть это для выявления деталей… и очень не хотел, чтобы ты всё это видела. Поэтому из лаборатории ушёл. Поэтому из тира тебя выгонял… слишком эмоционально из-за… сильной взвинченности от увиденного.       Как ударенный током, Ломов резко проводит пятернёй по лицу, зажмуривается на какие-то доли секунды и выпрямляется. Проходится вдоль пустого прозекторского стола и, припав спиной к ближайшей стене, начавшей тут же морозить сквозь тонкую ткань, бросает почти что себе под нос:       — Не нужно было тебе всё это рассказывать. Ещё и обелиться как будто бы тут перед тобой пытаюсь… Я и правда придурок!       — Перестань.       Алиса закрывает лицо руками, склонив голову. А через какие-то считанные полтора десятка секунд переводит на Толю болезненный и понимающий взгляд.       — Не хотел, чтобы ты видела — по итогу всё рассказал… довёл тебя…       — Я ничего не видела, как ты и хотел, — отмечает она негромко. Поднимается на ноги, спешно стирая скатившиеся по щекам слезинки, и, как-то невесомо шагая, оказывается вскоре напротив напарника. Медлит с мгновение и, сжав его плечо, сквозь болезненные воспоминания улыбается. Искренне. — Спасибо тебе.       — Было бы за что, — отмахивается Ломов, правильности своего поступка не принимая.       Но важно, наверное, другое… То, что Алиса считает его верно поступившим.       — Есть за что, Толь. Ты меня всеми силами оберегал. И… объяснением не дал каких-нибудь нехороших вещей наделать. — Перехватив его пусть и сдобренный непониманием, но всё же заметно просиявший взгляд, Жаровская нерешительно приподнимает уголки губы, и с надеждой спрашивает: — можно я тебя обниму?       — Конечно, — кивает он, слегка потрясённый. И, отступив от стены, приветливо разводит руки.       Прижавшись к его груди, Жаровская так нужно сейчас поглаживает Толика по спине — не то себя больше успокаивая, не то ему куда больше уверенности придавая — и, прикрыв глаза, негромко произносит у самого его уха:       — Прости меня. Я за эти часы столько поразгонять мысленно успела… глупостей всяких напридумывала. Ты очень хороший.       — Ещё когда обнять захочешь — не спрашивай, — улыбается Ломов, в объятия Алису куда более крепкие заключая.