Заметки

      — О, Пашка! — восклицает Данилов, ещё миг назад собиравшийся преспокойно пройти в сторону лифта, но, заметив на стойке дежурного друга, без раздумий решивший притормозить.       Оставив ручку на журнале, Гранин разворачивается и, пожав протянутую ему руку, отзывается — вроде как бодро, а вроде как и…:       — Привет!       Стёпа окидывает его внимательным, буквально-таки придирчиво-изучающим взглядом, не удерживает будто бы в знаке вопроса решившей изогнуться брови и, наконец неясные па выписав пальцами в воздухе — как раз в области лица Гранина — интересуется:       — Чего это ты вырядился?       Нахмурившись, Паша бросает:       — Слушай, давай я тебе позже эту историю поведаю?       Капитан не то распространяться не хочет — мол, кто его, Данилова, знает, порастреплет всем, да ещё и обсмеёт его, Гранина, по полной. Не то попросту здесь и сейчас этого делать не желает — лаборанты вон снуют, девчонка-дежурная за стойкой стоит… Не то не знает, как вообще объясняться или хотя бы с чего начинать рассказ — тут ведь не насморк, с которым можно попросту отмахнуться: мол, на больничный не тянет, а полноценным разносчиком быть не хочется. Не то ещё что-то вероятными аргументами у Паши в сознании мельтешит.       Видя сомнения товарища, Стёпа, чуть склонившись к нему, но не поспешив сделать шага ближе, бросает с лёгким, совершенно беззаботным смешком:       — Ты мне скажи просто: это не заразно? — и вновь проводит рукой возле закрывающей добрую половину Гранинского лица медицинской маской.       Протяжно — как-то обречённо и с готовностью на то, что может последовать через какие-то считанные секунды — вздохнув, Гранин обводит помещение взглядом, косится на в непонимании нахмурившегося Данилова и, сжав его локоть, решительно утягивает капитана в сторону ближайшего менее проходного обходного коридорного закутка.       Гранин приспускает маску, не снимая резинки, и Стёпа, хохотнув, констатирует:       — Красавец!       — Вот не смешно, Стёп! Совершенно! — бросает с недовольством и немного раздражением опер. И, услышав за своей спиной довольно отдалённые шаги, возвращает маску почти что на место — решая не закрывать ею нос. — Я с этими чёрными губами… Мужик в соседней машине едва шею не свернул, пока на светофоре стояли. А переходящая дорогу старушка перекрестилась!       — Радует, что ты от этого не исчез, — старательно сдерживая рвущийся наружу смех, деловито отмечает Данилов. — Не нечисть, видимо! — и всё же заходится смехом.       — Слушай, Стёп, будь другом — отвали, а! Надо мной сначала дочь пол-утра ухахатывалась, теперь ты смену у неё принять решил?       Не смотря на кажущуюся напряжённость, волны конфликта по ФЭСовскому воздуху не расходятся. Собственно, как не расходятся по разным сторонам конторы и капитаны. Данилов, не то сжалившись, не то навеселившись, не то себя на месте друга представив, смотрит на Пашку с сочувствием и внутренними попытками что-нибудь придумать. Гранин же, то натягивая резинку сильнее, то почти её отпуская, теребит медицинскую маску, прикрывающую неуставную красоту, надеется не увидеть Рогозину и делится со Стёпой:       — Мицелярке не поддаётся это мракобесие, а у меня через сорок минут встреча с майором ФСБшным. Я уже так и вижу, как он высказывается о моей некомпетенции, увидев всё это, — капитан круговыми движениями проходится возле нижней части своего лица, — и ходатайствует о смене представителя от ФЭС в деле.       Умело подавляя внутри себя любопытство — как всё-таки случился на его лице этот «боевой раскрас»? — Данилов советует:       — В лабораторию сходи. Наверняка умники подберут, чем эту красоту смыть можно.       — Я думал об этом, — признаётся Гранин. И, тяжело вздохнув, продолжает: — пойду послушаю, как надо мной снова ржут.       Пожав руки, капитаны расходятся. Но, вновь так и не ступив в сторону лифта, что должен умчать его на парковку, а там уже и ровнёхонький путь домой…, Данилов оборачивается.       — Паш! Чего Ева-то сказала?       В первое мгновение Паша собирается друга послать. Во второе — рассказать своё утро в двух словах. В третье, сделав шаг навстречу, советует, приподняв уголки губ:       — Вот позвони своей крестнице — и узнаешь.

--

      До лаборатории Гранин идёт с мыслью, что прямиком с порога нужно сказать экспертам что-нибудь угрожающее, ультимативное и вызывающее дрожь в теле от одной только крохотной мысли ослушаться.       Но когда оказывается на том самом пороге, не то подостывает, не то смиряется со своей участью, и решительно объявляет:       — Значит так, — переглянувшись, эксперты невольно приосаниваются и в миг растеривают ещё минуту назад царившее в их «аквариуме» веселье, — вы можете сколько угодно надо мной ржать! Но сначала вы мне поможете!       От такого тона ни Алиса, ни Толя не рискуют бросить смешок о том, что он, Паша, как-то запоздал с повсеместной необходимостью носить медицинскую маску. Жаровская не сводит с опера взгляда, невольно порадовавшись, что заняла сегодня дальнее от входа рабочее место, немного переживает за Толика, оказавшегося в паре шагах от первого за сегодня визитёра… а Ломов, опасливо сглотнув, решается спросить:       — А чего случилось-то?       Вместо ответа Гранин оглядывается по сторонам, с недовольством отмечает про себе, что это не Служба, а проходной двор какой-то и, бросив поспешный взгляд в сторону верхнего яруса лаборатории, бросает, качнув головой:       — Идёмте!       Возражать человеку, без приветствия начавшему разговор в таком тоне, эксперты не решаются. Да ещё и взбегает уже Паша по лестнице на второй этаж.       Приготовившись ещё с минуту слушаться на два голоса разбитую новую партию смеха, Гранин стягивает маску на подбородок.       Ломов присвистывает, увидев у опера идеально выведенные чёрные матовые губы. Алиса, растеряв будто бы возможность моргать, поражённо и, кажется, восхищённо раскрывает рот.       — Ничего себе! — отмечают эксперты почти что в унисон.       — Внедряться куда-то собрался? — спрашивает Жаровская, подходя ближе — чтобы получше рассмотреть этот насыщенный чёрный. — Для полного антуража ещё белой пудры на лице не хватает.       А Толя высказывает свою версию:       — Или с лишающим индивидуальности и самовыражения Уставом решил побадаться?       Обведя ребят тяжёлым, но больше всё же обречённым взглядом, Гранин запрокидывает голову и страдальчески отмечает:       — Лучше бы вы просто поржали.       — Да ладно тебе, — коснувшись его плеча, улыбается Алиса. — Классно смотрится. Необычно правда весьма… но тебе к волосам вообще идеально подходит.       — Мне надо это идеально с себя смыть. — И, вздохнув, добавляет: — у нас есть полчаса.       И пока эксперты не успевают задать ни единого уточняющего вопроса, Гранин сам рассказывает о том, что мылом — даже хозяйственным — помада не стирается, что влажные салфетки не помогли, а первостепенно применённая мицелярка не сделала ровным счётом никакого результата.       — Дочка сказала, что, видимо, какое-то специальное средство для снятия нужно, — пожимает плечами капитан. — Его у нас, естественно, не оказалось. Ну, или мы не знаем, где его можно было дома поискать, — для порядка добавляет он. — Жена не в городе, как назло, в школу и на работу пора уже было… короче, помогайте, ребят!       — Да ты так не переживай, — советует Жаровская и, выкатив из-за стола кресло, предлагает Павлу присесть. — Просто очень стойкая помада. Но она прекрасно стирается чем-нибудь гидрофильным. Двухфазную жидкость для демакияжа мы вот так с ходу не найдём, конечно, в ФЭС. А вот что-нибудь типа бальзама с масляной формулой…       Алиса задумчиво разворачивается к стеллажу и, где-то перебирая колбочки, где-то просто окидывая содержимое коробок взглядом, принимается отыскивать что-нибудь подходящее.       — Вазелин? — едва ли не подпрыгнув от осознания, предлагает Ломов. И Алиса кивает:       — Вполне себе. Или бальзам для губ, крем, консилер…       — Кто? — хмурится Гранин. А Ломов, рассеча рукой воздух, со знанием отзывается:       — Тональник.       А следом становится серьёзнее и собраннее и уточняет:       — Алис, а детский крем ведь подойдёт?       — Вообще идеально. У тебя есть под рукой?       Крем под рукой оказывается. А следом он же оказывается уже на руке, точнее — на Алисином пальце, щедро и аккуратно наносящем «чудо-средство» на матово-чёрные губы послушно неподвижно сидящего Гранина.       Ломов наблюдает за действиями подруги с наслаждением и каким-то восхищением — будто Алиса фокусы какие-то показывает, одновременно красотой своей сверкая — и уже через какие-то несколько минут, когда она стирает салфеткой крем и остатки помады, убеждается в том, что Жаровская ничего не приукрашивала, говоря, что ничего страшного в этой стойкости нет и разбить её без особого труда удастся — нужно просто знать, что использовать.       Ну, точно кудесница!       — Вот и всё, — объявляет Алиса, выпрямляясь и с наслаждением любуясь своей работой. — Как тебя так угораздило-то? — спрашивает, легонько кивнув на использованные салфетки и к ним же брошенную уже ненужную маску.       — Да решение неудачное принял.       — Расскажешь?       Окинув ребят взглядом и понимая, что они едва ли не честь ему спасли, Гранин кивает.       — Дочка на предновогоднюю тематическую вечеринку собирается. Вампиры там, готы всякие, привидения… короче, нечисть всех форм и мастей, из поколения в поколение привлекающая подростков. Ну, и купила она себе для макияжа… грима?.. как там точнее это назвать? — пожимая плечами, не то спрашивает, не то рассуждает опер. — Короче, увидел я сегодня помаду эту чёрную. Говорю: «Ев, ты в школу только не мажься ей», а она мне: «Да чего такого? Как накрашусь, так перед уроками и смою. Ничего такого». Ну, и чего-то сказала, что не так уж и страшны чёрные губы.       — И ты проверить решил этот тезис? — поражаясь, уточняет Ломов. Если бы не видел Пашу несколько минут назад — решил бы, что он попросту прикалывается, откровенную небылицу рассказывая.       — Идиот, — разведя руками, усмехается над собой опер. — Сначала мы с Евкой поржали, потом пофоткались… а потом оказалось, что красота эта не стирается. Незабываемый опыт! Пойду дочери позвоню, — поднимаясь на ноги, отмечает Гранин. — Расскажу, что кремом можно губы оттереть.