Заметки

      Ночное дежурство хорошо лишь только тем, что забот меньше — допросов там, обысков… всё же не каждый день особые, безотлагательные случаи встречаются, даже в рамках ФЭСовских дел. Да и людей в конторе не так много — лишь только дежурящие да отчего-то не спешащие по домам. Нет вечно шныряющих по коридорам лаборантов — уже куда спокойнее и свободнее.       А ещё ночью в ФЭС куда вальяжнее можно вести себя в буфете.       Этим, собственно, дежурящие сегодня Жаровская с Власовой и занимаются. И если капитан всего-то потягивает облепиховый чай, сбросив обувь и неспешно листая варианты подарков на восемнадцатилетие сына. То вот Алиса, укутавшись в плед и растянувшись на диванчике, витает явно где-то далеко от реальности.       Кому вот только спокойнее…       Первое время девушка разве что хмурится сквозь сон, морщит нос и, натягивая плед выше, будто спрятаться пытается. За барной стойкой сидящая Власова не то что не обращает на это внимание — не замечает даже.       — Вот это ничего, — себе под нос бормочет капитан, добавляя в корзину ещё один из вариантов. Потом со Стёпой посоветуется — и решат, чего Глебу дарить.       Где-то именно в этот момент бормотать со стороны своего диванчика ничинает и Алиса — неразборчивое что-то, наверняка бессвязное. А ещё — тревожное и совершенно точно не говорящее о радостности и светлости сна. Нахмурившись, Рита переводит взгляд в противоположную сторону буфета.       Не то пройдя куда-то дальше по сну, не то угодив в чьи-то неласковые объятия всё там же, вне реальности, Жаровская дёргается, вскрикнув что-то неразборчиво-рваное. И Рита, физически почувствовав пробежавший по коже холодок, поднимается на ноги. Молодая эксперт нервно мечется во сне, одновременно сбросив с себя плед и всё же в нём же запутавшись — плечи пробивает ознобом, а плед будто в самом деле превращается в тугую верёвку, всё сильнее стягивающуюся на щиколотках.       Времени проводить безрадостные параллели не находится — Рита просто оказывается всё ближе к Алисе. Только вот что-то ноющее просыпается в груди…       — Мама!       Алиса едва ли не подрывается на месте. Вот только оказывается не в силах вырваться из оков явно кошмарного сна. Липкого, затягивающего с головой и не знающего о жалости ровным счётом ничего.       И Рите, только и успевшей присесть на край дивана, приходится невольно отпрянуть — чтобы не получить рукой, отчаянно рассёкшей воздух.       — Алиса!       Её оклик оказывается куда громче, пронзительней и строже. А сильные руки ровно в тот же миг буквально отрывают Жаровскую от постели и безжалостно встряхивают в воздухе. Для верности.       Власова, может, и забывает о деликатности… зато быстро и своевременно вырывает Алису в реальность.       — Ты чего, девочка? — ошарашенно спрашивает Рита.       Алиса сначала судорожно озирается по сторонам, поджимая под себя ноги и словно бы готовясь уже в следующую же секунду, если понадобится, рвануть прочь. После откидывает в сторону ни в чём не повинный плед и, переведя на Власову затравленно-болезненный взгляд, почти неслышно выдыхает:       — Сегодня пятнадцатое.       — И?       — В этот день мама погибла, — отмечает Жаровская.       Она размазывает по лицу морозно-липкую испарину, комкает непослушно спадающие волосы и сбивчиво хватает губами воздух. Будто пробежала только что не один километр, или насильно была лишина кем-то притока кислорода. Власова смотрит на неё с сочувствием, как-то необъяснимо улавливает трепет Алисиного тела, морозом разливающийся по коже озноб и ту истерику, что так и хочет пробиться, зародившись глубоко в груди.       Рита смотрит почти что неотрывно, но всё никак не решается сгрести Алису в объятия. Не навредить бы…       — Два дня боролась… пять лет уже прошло, — дрожащим голосом ужасается цифре девушка. И, кажется, совсем поникает. — А мне всё кошмары снятся.       Глядя на то, как Жаровская до побеления костяшек сжимает локти, обхватывая саму же себя, Рита разрядом тока ощущает, как проходятся прямиком по спинному мозгу её болезненные терзания. А следом невесело усмехается:       — Я б тебе к психологу посоветовала сходить. Но я в них всё больше не верю.       — Как в Деда Мороза с возрастом? — спрашивает Жаровская почти машинально.       — Дед Мороз хотя бы никого не убивает, не мошенничает… впрочем… — в памяти как-то сами собой всплывают Новогодними красками окрашенные расследования пусть даже нескольких последних лет. Рита встряхивает головой. — Да нет, это же ненастоящие — ну, все те, которые наряду со Снегурками по делам проходят.       Подсознание будто бы увести пытается в какое-то менее склизкое и беспросветное русло. И здравый смысл что-то поддакивает… а вот сердце… саднящая болезненность заглушается любовью к ближнему, состраданием и вот этим вот всем, что Рита так неохотно демонстрирует людям.       На миг зажмурившись, Власова встряхивает головой и подаётся ближе.       — Иди сюда.       Девчонку в её руках пробивает дрожью. Отчаянно сдерживаемая — не ею даже, а чем-то невидимым внутри — истерика выливается новыми красками. Хватаясь за чужой свитер, Алиса не сдерживает рыданий, и Рита с каждым мгновением, кажется, только крепче прижимает её к себе. Поглаживает по спине, безжалостно сминает взмокшие волосы и шепчет что-то само собой приходящее в голову. Едва слышно, будто убаюкивающим и максимально уверенным тоном.       Точно так же Данилов боролся когда-то с её собственными кошмарами. Когда-то… в прошлом месяце последний раз — когда, как им обоим казалось, давно уже отпустило. Но что-то брякнуло, одно на другое наложилось… почти что двадцатипятилетний кошмар вот только новыми кадрами дополнился.       — В мои двенадцать папа пропал, — всхлипывая Рите в плечо, подаёт голос Жаровская. — В пятнадцать урод едва не убил, когда изнасиловать не удалось.       — Ти-и-ше, — едва слышно шепчет капитан, не порыв выговориться останавливая, а мягкими поглаживаниями будто бы в удары током переходящую Алисину дрожь подусмиряя. — Главное, что жива.       — Заживо исполосована, — бросает поспешно, прежде чем попытаться ухватить новый глоток словно закончившегося в лёгких воздуха.       — Я тебя понимаю.       — Мама погибла… мои двадцать едва отпраздновали.       Жаровская вновь крепче прижимается к Ритиному плечу, а следом протяжно выдыхает куда-то ей за спину.       — Диму убили в двадцать пять. Я так боюсь, что кто-нибудь рядом появится… за этого человека боюсь…       — Ты не выдумывай тут, — строго отрезает Власова. Отнимает девушку от себя и, взяв её за лицо, со всей серьёзностью и непреклонностью заглядывает в Алисины глаза. — Ты мне тут ещё наговори, что это ты во всём виновата! Не смей думать об этом даже!       — Но…       У неё слёзы по щекам текут нескончаемым потоком, и Власова принимает решение — единственное сейчас верное:       — Так, пойдём-ка умоемся.       Голос капитана звучит с заботой и всё же напором. Бескомпромиссно по большому счёту. Но Жаровская, потряся головой и вновь постаравшись сжать саму себя в объятиях, всё же предпринимает попытку возразить:       — Не надо.       — Давай-давай, идём, — отрезает Власова и буквально поднимает девушку на ноги. Оплетает крепкой рукой её плечи и, развернув, настойчиво и всё же бережно подталкивает Алису к выходу. — Тебе нужно развеяться.       И чуть тише добавляет:       — Да и мне тоже.

--

      — Маргарита Сергеевна…       — Да просто «Рита», — отмахиваясь, хмурит брови Власова.       Они вдвоём сидят на диванчике в ФЭСовском буфете — Алиса, поджав под себя ноги, кутается от остатков озноба в плед, а Рита, то и дело поглядывая на неё, потирает устало виски и отмечает, что сейчас бы вина — чтобы отбросить всё лишнее и в тёплую постель. Но вместо полезного для прихода в себя сна у них ночное дежурство, а вместо вина — облепиховый чай.       — Чего ты всё устраиваешь? — продолжает капитан. — Майскому вон «выкай». Мне — не надо.       — Спасибо, — наконец улыбаясь, кивает Жаровская. Почти тут же встряхивает головой и объясняется: — То есть — хорошо. В смысле, по обращению — «хорошо», а «спасибо» — это за то, что из кошмара меня выдернули.       — Выдернула, — выделяя голосом, поправляет Рита. Мягко и привычно бескомпромиссно.       — Простите, — лопочет Алиса. А следом поспешно исправляется: — прости.       После она оглядывается, спохватившись, и уточняет:       — А где, кстати, Сергей Михалыч?       — К очередной своей пассии отпросился, — беззаботно отмахивается Рита. — Живёт она, понимаешь, где-то рядышком, а завтра в командировку уезжает.       — Главное, чтобы не муж у неё из командировки возвращался.       Слова Жаровской звучат вполне разумно. А зная любовь Майского к красивым женщинам и приключениям — так уж тем более. Беззлобно прыснув, Власова бросает:       — Ой, ну это ты уже с ним обсудишь. Если захочешь.       И тут же добавляет:       — Я не советую. У Майского как-то такой случай был… в общем, неприятные воспоминания.