Заметки

      — Да опера сейчас ещё только часа два добираться будут до этого Кучубеева, — с уверенностью заявляет Ломов, неспешно идя рядом с Алисой по опустевшим к ночной смене ФЭСовским коридорам. — Нам с тобой даже помочь им нечем, — резонно разводит он руками.       И, кивнув, Жаровская соглашается:       — Ну да, а что по имеющимся вводным узнали — скинули уже давно.       Они переступают порог лаборатории, буквально-таки на ходу стягивая халаты с крючков на вешалке… нет, не так — это Толя снимает халаты. Сначала один, галантно помогая Алисе в него облачиться и так ненавязчиво вызывая у неё нежную улыбку. А после уже и второй — натягивая его на себя самого.       Остановившись не так чтобы по центру, но и не у самых дверей, Алиса оглядывается по сторонам — как будто бы не бывала никогда раньше в этой лаборатории, или со вчерашнего дня тут могло что-то кардинально поменяться — а после признаётся, быстро глянув на спутника:       — Вот я всё ругалась, что Москву слишком рано украсили в этом году. А теперь у самой руки чешутся.       — Ну, ты сравнила! — по-доброму усмехается парень. И, окинув лабораторию поспешным взглядом и остановив его всё же на Жаровской, продолжает: — предпринимателей обязали к первому ноября входы и витрины украсить. У сейчас уже шестое декабря! Уже куда логичнее атмосферу создавать.       Оценив тот факт, что Толя разделяет её мнение — даже два мнения: о слишком глупом распоряжении правительства и о том, что сейчас уже вполне подходящее время — девушка довольно улыбается. А то при Холодове вон упомянула давеча — так он ворчать стал, что она совсем как его дочка, изканючилась уже вся, что ёлку пора со шкафа доставать, раз уж живые пока не продаются. «Я вообще-то просто сказала», — с недовольством бросила тогда Жаровская и ушла к Вале за образцами.       А сейчас, поглядывая то на Толика, то на свободные для творчества просторы, она с предвкушением и нетерпением отмечает:       — Галина Николаевна разрешила десятого числа начинать ФЭС украшать.       И тут же добавляет:       — Чтобы не вываливать всё в один день, а постепенно как-то. Последовательно и ненавязчиво.       — И дай угадаю, — взмахнув рукой, решительно перехватывает инициативу Ломов, — чтобы не в ущерб работе.       — Естественно! — встречаясь с его улыбающимся взглядом, кивает Алиса. — В целом… — немного призадумавшись, начинает она, — пока опера едут, и у нас нет никаких новых данных, можем хоть сейчас начать снежинки вырезать. Сейчас чуть-чуть, потом немного… так к десятому числу и накопится, что можно ненавязчиво и последовательно на стёкла вешать.       — Благо, что их у нас много!       Противиться, рассказывать о неумении снежинки вырезать, о для кого-то явной детскости заикаться и в целом косо на предложение это смотреть Ломов даже и не подумывает. Зачем? Занятие это забавное — неповторимые узоры ножницами выводить. Снежинки — это смесь простого и волшебного, о детстве напоминающего. Заняться им сейчас и впрямь нечем — а тут полезное дело на перспективу. Да и совместное с Алисой времяпрепровождение — уже перевешивающий для него всё остальное аргумент.       — У нас на складе, знаю, полно еловых гирлянд, — воодушевлённо подхватывает он тему ещё только предстоящего украшения. — Можем разложить их по периметру лаборатории. Вот прям по всем…       Толя активно проворачивается вокруг собственной оси, широко расставленными в сторону руками описывая всё пространство вокруг себя и далеко за пределами. Беззаботно улыбается, Алисин взгляд то и дело с наслаждением перехватывает и её смех в себя впитывая… а после, как посохом Морозко ударенный, замирает в полушаге. За какой-то миг до этого за спиной его разбивается что-то об пол.       — …окнам, — машинально заканчивает он мысль, оборачиваясь.       По полу оказываются разметавшимися мелкие осколки колбы.       — Твою ж!..       Как ошпаренный отскочив в сторону, вместе с собой Толя оттягивает и Алису. Вот только на какие-то пару не так чтобы способных что-то изменить шагов… Инстинктивно вцепившись в его руку, Жаровская испуганным взглядом продолжает впиваться в осколки, с ужасом осознавая, что там, где ещё миг назад были лужицы почти что незаметно-голубоватой жидкости, не остаётся ровным счётом ничего.       — И что это было? — опасаясь услышать ответ, спрашивает она. То, что жидкость среагировала на воздух и перешла в газообразное состояние, — бесспорный факт.       Запоздало прикрыв лицо краем халата, Алиса отступает от Ломова на каких-то полшага.       — Поздно, — бросает он, кивая на её «маску». — Мы уже надышались.       — Что это было?! — рассерженно повторяет Жаровская. Для верности ещё и приложившись рукой по Толиному плечу.       — Экспериментальный препарат из подпольной лаборатории, — уже в который раз покосившись на осколки колбы, объявляет Ломов. Звучит не так, чтобы обнадёживающе. — Что-то из разряда стимуляторов центральной нервной системы. Вроде как.       Он пожимает плечами прямёхонько на окончании фразы… а после натыкается на Алисин одновременно рассерженный и непонимающий взгляд — это если выносить неподдельный испуг за логичные скобки — и оправдывается:       — Да Холодов экспертизой занимался! И он же посреди стола колбу оставил. Гад!       — А если в двух словах? — с надеждой спрашивает Жаровская. И край халата всё же убирает от лица — судя по реакции Толика, это и впрямь запоздалый и бессмысленный способ укрыться от улетучившегося содержимого.       — Если в двух словах — препарат этот буквально снимает человека с предохранителя.       — Чего?       Алиса хмурит брови, смотря на парня неотрывно. И, если честно, в любой другой ситуации решила бы, что он откровенно над ней издевается. Но эта его эмоциональная реакция, эта растерянность во взгляде…       — Эта летучая фигня, — продолжает Ломов, рукой указав на то, что недавно было колбой с жидкостью, — притупляет в человеке сомнения и подталкивает действовать, можно сказать, спонтанно, поддаваясь своим чувствам и желаниям. Ну, к примеру, ты сидишь на диете — мужественно проходишь мимо пиццы и пирожных, грызёшь на обед морковку с сельдереем… а потом открывают перед тобой колбочку с препаратом — и ты буквально набрасываешься на жаренную курицу, которую себе товарищ твой принёс. Или хотела ты всегда нервы себе пощекотать, но как-то сдерживала желания эти внутри себя, а потом распыляют рядом с тобой препарат…       — И ты с тарзанкой с моста бросаешься, я поняла, — кивает Жаровская, нервновато выкручивая свои пальцы.       Нехорошая вырисовывается перспективка… ещё и с учётом того, что на диете она не сидит да и от экстремальных прыжков не сдерживается. Или всё же хорошо это?.. а то вызвал бы сейчас препарат желание прыгнуть куда-нибудь, а поблизости только окна…       Взлохмачивая свои наэлектризованные будто бы волосы, Ломов смотрит на подругу буквально-таки неотрывно. Не то, чтобы не видел её никогда — а в последний раз уже целую вечность назад. Сердце как-то так бешено в груди стучится, и дыхание учащается…       — Андрей говорил, что действовать препарат минут через десять начинает, — на миг будто бы охрипнув, отмечает парень. — И требуется его миллилитров десять.       — А у нас целая колба разбилась, — поняв, куда он клонит, подхватывает она.       Спасибо хоть не яд какой вот так, в колбе на краю стола оказался! Впрочем… они ещё даже не знают, к чему приведёт воздействие на них этого препарата.       Оказываясь не в силах отвести от Толика взгляд, Жаровская то и дело нервновато и как-то совершенно неосознанно смачивает губы. Пересыхающие миг за мигом, чуть приоткрывающиеся для требующегося глотка воздуха… такие завораживающие и манящие… для Ломова — так уж точно.       Концентрация препарата усиливает быстроту реакции. И когда наполненный — переполненный даже — парами невесть чего воздух «активируется», напряжения в лаборатории, кажется, не остаётся. Чего там Толя говорил? Предохранители к чертям слетают.       А Алиса — налетает на Толика. Целует нетерпеливо и отчаянно, прижимается грудью, волосы его безжалостно сминает… и, распаляясь, от наслаждения расплывается в его руках. В этих прикосновениях рук растворяется, в касаниях его губ, в обжигающем кожу дыхании…       — Идём!       Спорить с ним даже не приходит в голову. Следование своим чувствам и желаниям — и всё такое. Жаровская буквально позволяет объекту своих грёз увести себя за руку прочь из опьянившей их лаборатории. Хотя, точнее будет — обнажившей их до искренности.       — Толечка…

--

      Прижимаясь к его груди, взглянуть Толе в лицо Алиса не спешит. Неловкость — совершенно не последнее, что бьётся сейчас у неё в груди. Да и у него — тоже.       Препарат — это, конечно, да… но разве же настолько он бескомпромиссен, что они ничего не могли с собой и друг с другом поделать? Нет, друг с другом-то они, напротив…       Щёки пылают от стыда, в голове кавардак и туман какой-то… но в груди всё же наслаждение и восторженность. И не только в груди, если честно… по телу растекается лёгкость вперемешку со сладостной усталостью… и хорошее, выходит, всё же перевешивает все терзания, неловкость и смятение.       Во всяком случае большую их часть. Вот только оставшееся имеет вес уж точно тройной.       — Рогозина нам с тобой утром головы поотрывает.       — Мы ведь не станем ей ничего говорить… — отмечает Толя, кажется, совершенно бессмысленно таращась в потолок у себя над головой. И куда разумнее поглаживает Алису по обнажённой, покрытой испариной спине.       — Колба с препаратом разбита, — напоминает Алиса. Её дыхание опаляет кожу на его груди, и единственное подступающее сейчас желание — продемонстрировать, что никакой препарат им не нужен.       Без него они вот только первый шаг не решались сделать…       — Есть ещё образцы, — успокаивает, он, Жаровскую к себе прижимая. Пропитаться её запахом стремясь, насытиться хоть на немного её близостью желая. — А утраченный — это Андрюхина оплошность. Он пускай и объясняется.       — Он ведь спросит на что был срыв…       Алиса сначала зажмуривается — совсем как школьница, застигнутая завучем за поцелуем с одноклассником на школьной лестнице к чердаку. А потом, подтянувшись и уже в шею Толику уткнувшись, тихонько заходится смехом. Одновременно нервноватым и заразительным. Такую ведь историю и не расскажешь…       Взрослые, конечно же, все люди, но чтобы препарат из подпольной лаборатории столкнул двух экспертов буквально-таки губами, сорвал им крыши — предохранители, сомнения и что там ещё в описание чудодейственных сил вписать? — утащил в комнату отдыха и, раздев догола, в постель уложил… Во-первых, это жутковато как-то звучит. Во-вторых — стыдно и неприемлемо. В-третьих… да над ними же насмехаться все будут и предлагать ещё чем прямиком посреди лаборатории надышаться!       — Придумаем для него какую-нибудь сказку, — обещает Ломов, целуя Алису в растрёпанные волосы. — Я тебе обещаю, что ни он, ни Рогозина, ни вообще никто ничего не узнает. О! — восклицает парень, и Жаровская поднимает голову, пожелав заглянуть в глаза. — Скажем, что я надышался, а потом ты пришла, когда всё выветрилось, и не могла оторвать меня от компьютерных игрушек.       — Ну, такое, — неоднозначно пожимает он плечиками.       — Очень даже правдоподобно! Даже Рогозина знает, что я порой играю.       — Ладно, убедил, — отмечает Жаровская и вновь устраивается у Толика на груди. Касается губами его кожи, а после признаётся: — мне всё же как-то боязно, что Галина Николаевна…       — Ей неоткуда узнать, — отмахивается парень. — В комнате отдыха камер нет, а были бы — мы б почистили. В самой лабе мы только целовались — ничего такого, в целом. Можно даже, если что, так и сказать, что сорвало у нас предохранитель на поцелуй — и всё.       Алиса недоверчиво хмыкает, а Толя, поглаживая её тело, всё же продолжает:       — Нигде в коридоре мы, кажется, ничего не вытворяли…       — Надо будет посмотреть, — отмечает она. — А то мало ли… Галина Николаевна узнает, чего мы устроили в стенах ФЭС — точно четвертует!       — Знаешь… если это последняя ночь перед казнью… — Толя будто бы призадумывается, растягивая на деле театральную паузу и добиваясь таки того, что Алиса, приподнявшись, заглядывает ему в глаза. — Я очень рад, что она именно такая.       Руки обхватывают бережно и крепко… Жаровская и сообразить не успевает, что они с Толиком меняются местами. Он склоняется над ней, рукой описывая минутами ранее исцелованные изгибы Алисиного тела, после убирает с лица её подрастрепавшиеся прядки, уперевшись локтями в диван и став ещё ближе, дразняще целует, не давая углубить поцелуй…       — Я люблю тебя.       — А я — тебя.