Заметки

      Разлив по чашкам ароматно-мятный чай, Толя ненадолго как будто бы выпадает из реальности — складывает губы в нежнейше-тёплой улыбке и глаз буквально-таки не на миг не отводит от сидящей напротив Алисы. Сосредоточенной, то и дело почти что незаметно хмурящей брови… подхватившей в руку горстку семечек и проводящей какой-то только ей одной понятный отбор, по которому эти самые семечки и получают порядковый номер для поедания.       — Интересно, — подаёт голос Толя, немного отвлеча любимую от её увлекательного занятия, — насколько вкусовые предпочтения ребёнка зависят от предпочтений матери?       — В смысле?       Её голос звучит заинтересованно, и, почти что не глядя отмахнув дальше по ладошке пару зеленоватых семечек, Жаровская встречается с Толиком взглядом.       — Говорю, что если наш сын в какой-то момент скажет, что он хочет питаться исключительно тыквенными семечками — я не особо удивлюсь.       Толя улыбается в полной мере добродушно, но Алиса — скорее для порядка — всё же закатывает глаза в ответ на его заверение. Потом тихонько цокает и, более не разбирая семечки и не устанавливая очерёдность, закидывает в рот крохотные остатки и без того не бывшей большой горсти. А когда через какой-то миг встречается с избранником взглядом, с лёгким напором отмечает:       — Не так уж много я их и ем.       — Да знаю, — кивает парень, улыбаясь, — Знаю. — Он оказывается с Алисой по одну сторону стола, обнимает за плечи и касается губами сначала макушки, после — щеки, а там уже сам оказывается затянут ею в поцелуй.       Хорошо всё-таки, когда в буфете получается побыть только вдвоём! Впрочем… не так часто в ФЭС молодые семьи — в полном понимании этого слова — появляются. Тут и поблажечку какую дадут, и со стороны за чужими нежностями понаблюдают… в крайнем случае просто тактичненько покашляют.       И вновь коснувшись Алисиной щеки поцелуем, Ломов отвечает:       — Просто я думал, что после токсикоза ты смотреть на них не захочешь.       — О-о-ой, — протягивает Жаровская, сморщившись и будто бы физически вновь испытав ощущения времён первого триместра. — Не напоминай мне даже. Ужасные три недели! Вот тогда, да, я этих семечек сгрызла, по ощущениям, килограммов сто!       Придвинув Алисе чашку с чаем, парень констатирует важное:       — Главное, что тебе это помогало. А будут сыну семечки тыквенные нравится, — разводит он руками, с улыбкой неотрывно на любимую глядя, — так хорошо, полезно ведь!

--

      — Семечки кляваете? — спрашивает Белозёров, от порога прямой наводкой направившись мимо барной стойки к кухонному гарнитуру. — Ну, клявайте, клявайте.       И хоть его голос и пропитан ироничностью, звучит он всё же как-то… угрожающе, что ли? Будто бы Серёжа не только не доволен тем, что молодёжь семечками перекусывает, и не думает даже этого скрывать, но ещё и прямым почти что текстом высказать им стремится, что от угощения им следует отказаться. Как можно скорее и для собственной же безопасности. Или это кажется только так?..       Как подавившись, Ломов кашляет, а Алиса, крохотную горсточку тыквенных семян вернув в вазочку, уставляется на Белозёрова ошарашенно-непонимающим взглядом, так и требующим разъяснений.       — Что? — уточняет она за обоих.       Ответить эксперт не успевает, даже и подумать о том, как всё же это сделать — прямо и снимая все вероятные уточнения, или и дальше продолжая интриговать и лишь только запутывать товарищей, вызывая всё больше вопросов? Сложная задачка… и пока Белозёров ломает над ней голову — пусть на деле это и занимает какие-то несколько мгновений — пряча мобильный в карман, порог буфета переступает Гранин, с ходу выдавая:       — Серёг, не пугай детей.       — Детей? — усмехается Белозёров и, спешно сопроводив вниманием проходящего мимо Павла, недоверчиво окидывает взглядом сидящих напротив Толика с Алисой. — Ну-ну. Конституция Российской Федерации с тобой бы поспорила. Да и я — тоже.       — Слушай, — отмахивает капитан, распахивая холодильник, — они всего на двенадцать лет старше моей дочери. Если бы мы с Кирой немного пораньше встретились… Ева могла бы учиться с Алисой в одном классе. Ну, Толь, — словно оправдываясь, разводит руками Паша, — в Челябинске мы при любом раскладе вряд ли бы все дружно оказались.       Усмехнувшись — не словам про Челябинск, конечно же — Серёжа философски замечает:       — Я тогда разницу со своим сыном считать не буду даже. Чтобы вы же, — кивает он, обращаясь к молодым представителям лабораторного фронта, — не посчитали меня старым.       — Ну что вы, Сергей Вениаминович, — с нарочитым официозом начинает Жаровская. Уперевшись локтям в столешницу и, беззаботно хлопая глазками, чуть приблизившись к Белозёрову. — Какой же вы старый? Мужчина в самом расцвете сил!       Хохотнув, Гранин приобнимает молодое поколение за плечи и, протиснувшись между ними — совсем как любит делать его Ева, в дороге размещаясь по центру заднего сиденья — склоняется ближе к столу, а, следовательно, — и к давнему товарищу. И следом бросает:       — Это вы ещё не видели пропеллер, который он между лопатками прячет!       На волне веселья в буфете словно бы забывается начальный налёт разговора. Вся вот это вот: «Ну, клявайте, клявайте…», Белозёровский невесёлый взгляд, нотки ядовитости в его голосе… Как будто ничего такого и в помине не было, а весь разговор добродушно завёлся всё с тех же тыквенных семечек, благодаря Алисе в последние месяцы попадающих в рацион и оперов, и экспертов, и даже начальства.       Налив себе кофе и сообразив горячий бутерброд, опер усаживается на свободное место рядом с Белозёровым. И облегчённо выдыхает, даже глаза на миг прикрыв. Наконец-то он может просто посидеть, а не мчаться на какой-нибудь очередной адрес.       — Так а чего с семечками не так? — спохватившись, спрашивает Ломов.       — С этими, — Белозёров кивает на вазочку, так и продолжающую стоять возле Алисы и вновь пользующуюся её интересом, — всё так.       А после отчего-то добавляет, недоверчиво покосившись на зелёные пластинки:       — Надеюсь.       — Серёг, да хорош! — одёргивает его Гранин, отчётливо толкнув в плечо. — Мы с тобой, даже если только совместные годы в ФЭС брать, видели сто-о-о-лько отравленной еды… что если бы от всего воротили нос и считали априори опасным — уже давно были бы вынуждены переходить на питание святым духом!       — Нет, ты прав, конечно…       И пока эксперт не успел высказать свои сомнения, Паша решительно продолжает:       — К тому же ты сам доказал, что те злополучные семечки, довёдшие Лучину до нашего морга, ядовитыми стали исключительно благодаря её племянничку, вымочившему их в той непроизносимой гадости, что ты мне озвучил. До этого они были вкусными и вполне себя полезными, — разводит он руками. А после заносит руку над вазочкой и, взглянув на Жаровскую, интересуется: — Алис, я угощусь?       — Конечно! — И вазочка оказывается по центру стола. — На здоровье. У нас уж точно никто и ничего в яде не вымачивал. Я надеюсь.       — Так, — хмурится Гранин. И, кивнув на Сергея, продолжает: — ты у него манеру речи не перенимай. Не надо! Эти ваши: «надеюсь»… Приятного аппетита!