Рай за дверью

      Все было так хорошо, как вообще может быть с учетом того, что солнце взрывается и гости лезут в чужие дома, чтобы убивать людей. Более того — хорошо все шло последние несколько дней, потому что произошли некоторые… изменения и события.       Во-первых, практически сразу после разговора с Длинным Домовладелец принял решение действовать более открыто. Ну, или хотя бы так, чтобы Она допустила мысль, что нравится ему.       Конечно, открыто заваливать ее комплиментами, петь серенады и приносить подарки он не стал — на его взгляд это было слишком, да и не то чтобы он был мастаком в красивых словах или имел возможность преподнести ей букет. Во всяком случае, когда он спросил в «For Rest» о такой возможности, там очень деликатно уточнили, не напекло ли ему голову и не издевается ли он, а потом, поняв, что нет, предложили альтернативу в виде акции «Лирика», включающую две банки пива по цене одной и пачку презервативов. Конечно, он спросил, не издеваются ли теперь над ним, и почти послал оператора нахуй, но вовремя одумался.       Той же ночью ему доставили «Лирику».       Свои подступы он начал так, как умел и как чувствовал. Ощущалось это правильно и хорошо хотя бы потому что он действительно хотел этого и потому что толчок, данный ему, наконец позволил несколько распустить узлы, которые он нам на себе заплел, а вместе с ними распустить и руки, которые он, как понял в ту же секунду, как дотронулся до чужой кожи, всегда хотел пустить в дело.       До этого он ее не касался — не хотел пугать, не хотел смущать, не хотел отвращать от себя. В нем было много страхов и сомнений относительно этой затеи, особенно с учетом истории девушки, и все они померкли от одного единственного касания. Вернее даже не от него — мимолетного прикосновения к ее руке во время завтрака, когда он как бы случайно задержал свою ладонь на ее запястье — а от того, что Она лишь мелко вздрогнула и просто… не попыталась прекратить этот контакт даже когда они на секунду встретились взглядами.       Что это было, если не зеленый свет?       Каждый новый шаг давался Хозяину через напряжение и страх, но после себя всегда приносил удовлетворение и облегчение от осознания, что она его не отталкивает. Косится, когда он «случайно» касается ее рук; смущенно отводит взгляд, когда он вежливо приобнимает ее за плечи, пропуская вперед себя на кухню; не шарахается, когда они сталкиваются в дверном проеме ванны, когда ему нужно туза зайти, а ей — выйти, и он осторожно ведет рукой по ее локтю, вроде как направляя и успокаивая.       Все идет гладко и хорошо еще и потому, что он не просто начинает ее касаться — он начинает больше с ней говорить. За ранним завтраком, когда еще никого нет; за коротанием времени с журналами и книгами, которые ее отвлекают; за вычесыванием и приголубливанием кота Уродика, которого принесла с собой гостья Балетка. Разговоры эти теперь отличаются от того, что было изначально, потому что теперь направлены на более позитивные вещи. Хозяин спрашивает, какие книги ей нравится, какие животные у нее были, какие у нее родители и что она любит делать в свободное время. С этим ему сильно помогает симпатичный мужчина в женском топе из укороченной рубашки, поселившийся в его кабинете; нет, не советами в любовных делах, но своим собственным интересом — он спрашивает у Хозяина много позитивных хороших вещей, о которых тот сам не знал, как правильно поинтересоваться. Хозяину с ним нравилось болтать и, в конце концов, он почерпнул из его речи и философии много полезного. Например, то, какой тон лучше использовать с тревожной симпатичной девушкой, и как правильно ей интересоваться, чтобы не вызвать паническую атаку у них обоих.       И, наверное, это можно было бы назвать втиранием в доверие, если бы не одно большое «но»: хозяину действительно было интересно и правда хотелось все о ней узнать, но при этом быть достаточно деликатным, чтобы не отпугнуть, не обидеть и не быть слишком приставучим. С последним, кстати, проблем не было вообще хотя бы потому, что он сам был одиночкой и не то чтобы располагал такой выносливой социальной батарейкой, чтобы не хотеть побыть одному в своей спальне несколько часов.       Хотя, если бы она согласилась, он бы был совсем не против того, чтобы и эти несколько часов он делил с ней. В них они могли бы и не говорить, а, например…       Что «например» он пока не думал. В своих мыслях он еще не продвинулся от этапа, в котором просто пытается приударить за ней, и на самом деле считал бессмысленным так загадывать. Виной тому была не столько скудная романтическая история, сколько то, что он просто не хотел разочаровываться. В конце концов, пока что ему просто нравится украдкой посматривать на нее, иногда касаться, ненавязчиво разговаривать и… — Че за хуйня у тебя тут происходит? — говорит Длинный, едва девушка уходит передохнуть в кладовку.       Почему-то в последнее время он остается с ними практически на каждый прием пищи. Это не то чтобы напрягает, и до этого момента Хозяин, хоть и хотел побыть с Ней наедине, никогда не был против и компании в лице хмурого мужчины.       Хозяин вопросительно выгибает бровь, осматривая пространство вокруг. — Грязная посуда? — уточняет он, так и не найдя, к чему на этот раз у второго мужчины возник такой всплеск эмоций.       Того, кажется, такое непонимание только сильнее раздражает. — Я про Юлю, блять, — почти выплевывает он. Несмотря на злой тон и вид он скорее нервничал, чем злился — выдавала его подпрыгивающая нога, звучно ударяющая пяткой по полу. — Ты что делаешь вообще?       Хозяин на мгновение цепенеет. Он узнал, как зовут девушку совсем недавно и на самом деле все еще не привык так ее называть даже в мыслях. — Что я делаю? — говорит он странно ровным тоном.       Длинного это, кажется, только сильнее раздражает. — Че ты дергаешь ее постоянно? Пялишься на нее, трогаешь, крутишься вокруг. Ты че, блять, — он вдруг кривится и тушуется, словно не зная как правильно спросить то, что вертелось на языке, но в конечном итоге все же выпаливая чуть тише, чем все раньшесказанное: — Ты выебать ее хочешь или что?       Он говорит это почти что стыдливо, словно сам же и чувствует себя полным идиотом, и воровато оглядывается, проверяя, не было ли рядом кого-то другого из постояльцев. Когда он вновь смотрит на Хозяина, выражение его лица становится скорее не раздраженным, а… настороженным. Скорее всего дело элементарно в том, что сам Домовладелец пребывает сейчас в дичайшем смятении и даже не пытается этого скрыть, уставившись на мужчину перед собой как будто на голове у того выросли грибы.              Молчание затягивается и становится гнетущим, потому что Длинный, очевидно, ждет реакцию, но не получает ее и не знает, как на это реагировать, а сам Хозяин на самом деле очень хочет ее дать, но понятия не имеет, какой конкретно она должна быть. С одной стороны, ему очень хочется Длинного прямо сейчас нахуй послать за такие слова и предположения; с другой — смутиться, потому что все эти домыслы очевидно означают то, что интерес Хозяина не только виден со стороны, но и для других достаточно однозначен, хоть он сам и воспринимал все это совсем не так. — Что, блять? — просипел он, ощущая, как брови сами собой сводятся к переносице.       Голос его странно искажается, становится ниже и дерет горло, делая тон почти что угрожающим. Правда, тем не менее, заключается в том, что Хозяин настолько сбит с толку, что мечется между обидой и злостью, как маленький ребенок, узнавший, что родители тайно читали его дневник, насмехаясь и передразнивая его друг перед другом.       Длинный выглядел не лучше, явно донельзя стыдясь того, что ему приходится поднимать такую тему. — А что мне думать-то? — говорит он все еще зло. — Она из кладовки своей выходит и ты тут как тут, она мимо проходит и ты чуть шею не сворачиваешь, она чет делает и ты ее, блять, глазами жрешь. Со стороны как озабоченный долбоеб выглядишь и это нихуя не смешно.       Он распаляется все сильнее с каждым сказанным словом, но под конец осекается и оборачивается на открытую дверь кухни. Голос никто из них пока не повысил, но уже сейчас было понятно, что рано или поздно это случится.       Хозяин нахмурился сильнее. Первоначальный ступор прошел и он, наконец, почувствовал желание не просто обороняться, а идти в наступление против кого-то, кто сделал то, чего он так не любил — полез не в свое дело. — Думай, как хочешь, отчитываться в своем доме о том, как и сколько я на кого смотрю, не намерен, — отвечает он хоть и ровно, но без намека на попытку разобраться в чужих опасениях. — Да и это вообще не твое дело. Не нравится — вон дверь, вон нахуй.       Длинный опешил. Это на самом деле не было заурядной ситуацией в том смысле, что Хозяин обычно не был таким. И «таким» — это не грубым или агрессивным, а разговорчивым. Длинный жил с ним дольше, чем все другие постояльцы, и даже после того, как у мужчины появилось более серьезное увлечение в лице перекошенной девушки, он все равно часто приходил в зал, чтобы поговорить с кем-то, кто любил говорить почти так же сильно, как Хозяин — молчать. И в этом и была загвоздка: за все это время Домовладелец никогда не говорил так много за раз, обычно ограничиваясь короткими емкими фразами. И это его выдавало. — Пиздец, блять, так ты реально, — Длинный осекся, снова повернувшись к двери, а затем, подскочив, на всякий случай запер ее. Это было плохим сигналом, потому что значило только одно — он действительно намерен вытрясти из Хозяина правду. Как только замок щелкнул, мужчина вернулся на табурет и посмотрел уже почти осуждающе. — Ты реально так ебаться хочешь, что до первой же девки доебался? Долбоеб?       Что-то в его словах заставило Хозяина отступить от изначальной позиции. Было это уязвленное эго или оскорбленность от того, что Длинный в принципе даже не предполагал наличия у него каких-то светлых чувств, он и сам не знал. — Да не хочу я с ней ебаться! — едва борясь со стыдом, прошипел он.       Это было правдой. Слово «ебаться» словно было слишком грубым. Хозяин на самом-то деле и о сексе не сказать, что думал. Собственная влюбленность казалась ему почти что целомудренно нежной и обожающей, а не пошлой и физически направленной. Он спокойно обходился без секса уже несколько лет и ни телесного, ни ментального дискомфорта от этого не испытывал, а уж о том, чтобы предполагать все это с девушкой, которая пока что боится даже в одной комнате с ним надолго оставаться, он и подумать не мог. И уж точно не хотел, чтобы его влечение к ней воспринималось хоть кем-то как желание ебли.       Длинного его слова неожиданно заинтересовывают. — А что тогда? — говорит он уже спокойнее. — Понравилась?       Хозяин закатывает глаза и вымученно стонет, растирая пальцами переносицу. — Нет, — говорит он твердо, потом сразу поправляя себя: — То есть, да, но не в таком смысле. Мне просто…       Он запинается, не зная, как оформить ложь максимально естественно. — Мне нравится проводить с ней время, — говорит он полуправду. — И спокойнее, когда она… блять, знаешь, когда она не так стрессует.       Возможно, признайся он, что действительно питает к девушке романтические чувства, Длинный бы его не осудил. Проблема в признании правды были лишь в том, что он просто не хотел этой правдой ни с кем делиться, но при этом не имел возможности оставить ее при себе в ситуации, когда ее от него хотят и когда задают вопрос, уклонение от которого уже является ответом. — А, — уже намного спокойнее говорит Длинный, неловко потирая шею ладонью. — Вроде как ответственность чувствуешь за всех, кого впустил? Поэтому и поговорить заходишь каждый день?       Хозяин кивает. Ему, в общем-то, везет, что припер его к стенке с этими расспросами именно Длинный, которому именно добрые разговоры и помогали справляться, и который добрел взглядом каждый раз, когда Хозяин, открывая дверь в зал, спрашивал, как он себя чувствует, а не просил показать отсутствие признака. Для него, очевидно, имело смысл то, что Хозяин может быть действительно добрым и сердобольным человеком, который, несмотря на социальную неловкость, хочет, чтобы всем в его доме не было плохо, и больше, чем на кого бы то ни было, обращает внимание на тревожную замкнутую девушку, прячущуюся от всех в чулане.       Хозяин пожимает плечами и видит, как собеседник заметно расслабляется.       Опять же, наверное, не было бы ничего плохого в том, что ему девушка понравилась. Он просто не хотел, чтобы его дом снова превратился в тюрьму, состоящую из наблюдателей и советчиков, ищущих в его действиях ошибку. От одной мысли о том, как новость о его влюбленности разносится по комнатам, и каждый, кому не лень, начинает давать ему советы, у него заболела голова. — Блять, извини тогда, — совсем уж неловко говорит Длинный, нервно теребя край рукава своей рубашки. — Не подумай ничего, просто ты и спрашивал тогда про нее, и после этого виться начал, а она такая… ну, ты сам видишь. И так судьба побитая, а если б к ней еще и лезть начал мужик, у которого она от смерти прячется, вообще жопа была бы.       Хозяин и сам это понимал. Более того, если бы они с ней оказались на равных и прятались в доме у кого-то, кто начал бы делать ей непристойные предложения, то он сам бы первым за нее вступился. Разница этой гипотетической ситуации и их реального положения была как раз в том, что Хозяин ничего плохого ей бы не сделал. — Я ничего плохого ей не сделаю, — вторя своим мыслям, говорит он, а затем, помедлив, продолжает: — И никому другому тоже.       Длинный смотрит в его глаза пристально, словно ища в них хоть какой-то намек на неискренность, а затем, не находя, облегченно выдыхает. — Хорошо. Ты зла не держи, — уже своим обычным голосом говорит он, окончательно смягчаясь. — Люди часто гнидами оказываются, не хочется под одной крышей с уродом каким быть, который каждого человека едва не скотом считает и девок под солнце или к гостям угрожает выставить, если те ему сосать за место на коврике не будут.       Хозяин, опешив, пораженно уставился на него. — Я на такого похож? — уточняет он.       Длинный вздыхает и призадумывается, стараясь подобрать слова. — Бывает, когда на Юлю смотришь, — нехотя признает он, затем сразу добавляя: — но ты еще и на придурка влюбленного бываешь похож. Я не был уверен, так что решил поговорить.       Хозяин понимающе кивает, хоть сказанное и неприятно колет под ребрами. Ему не хочется выглядеть опасно и не хочется, чтобы девушка его боялась. …И ему точно бы не хотелось, чтобы ее так совершенно не безосновательно пугал кто-то другой, а при их теперешней жизни произойти такое вполне может. — Если увидишь, что-то такое от других — говори мне, — просит он Длинного. — Я разберусь.       Тот прикусывает губу, а затем со вздохом кивает.       На том вроде как и решают, хоть осадок от разговора у Хозяина остается просто отвратительным. ***       Дела вроде как пошли в гору.       Не то чтобы Юля резко стала ответно нежной и заинтересованной, но явно живее, чем ранее — наконец-то они могли не только случайно пересекаться в пространстве дома, но и намеренно проводить время вместе, например, на кухне.       К сожалению, не вдвоем, но это уже было хоть что-то. — Какие страсти, — фыркнул шутливо хозяин, но Длинный этого не понял, еще сильнее разгорячившись. — И что потом?       Юля рядом тихонько хихикнула, робко прикрыв рот ладонью. Настроение было как никогда хорошее, а атмосфера — дружелюбная и легкая, точно это просто дружеский обед у него в гостях, и за окном ласковое летнее солнце, а не апокалипсис и гости из-под земли. — Я хотел ее впечатлить и проявить заботу, — продолжил Сергей, нахмурившись точно в попытке вспомнить детали своего неудавшегося свидания. — Но возможностей хватило на мороженое. Она была не против. В конце концов, чего еще может дать своей леди бедный студент-первокурсник?       Взгляд сам собой устремился на непривычно живое лицо Юлии. Ее синяки все еще отчетливо зеленели под глазами, местами уже желтея, и это не могло не возвращать его мысли к той самой ужасной истории девушки. Однако вместе с тем наблюдать динамику заживления травм было почти успокаивающе — здесь, с ним, она в безопасности. И никто никогда не сможет ей больше навредить. — И мы пошли за мороженым. За самым простым мороженым в этот сраный ларек или что это было — не могу вспомнить. А там, блять, отдельно продавалось мороженое и вафельный стаканчик. И знаете, что?       Юля заинтересованно уставилась на Длинного, и от того, как она в этот момент выглядела — спокойно, добродушно и почти солнечно, — внутри все сладко сжалось. В груди томительно потеплело, а внизу живота потянуло.       Какая… какая она невероятная. Бледная, с веснушками, рыженькая, и вся такая худенькая-худенькая. — Стаканчик, блять, дороже мороженого был! Твари блять! — воскликнул возмущенно мужчина, взмахнув руками. — Конечно, мне хватило бы либо только на стаканчики, либо только на мороженое. А нахуя мне стаканчики без мороженого и в чем мне без стаканчиков мороженое нести?! В руках блять?! В карман положить или попросить эту суку в чепчике запихнуть мороженое сразу в рот?!       Он хотел бы сводить ее на какое-нибудь подобное свидание. Простое, без чего-то вычурного и совсем уж слащавого, но все равно очень славное. У него так-то и не было в молодости каких-то особенных свиданий — он никого не звал погулять в парк, не покупал девушкам шарики и сладкую вату, не оплачивал билет на колесо обозрения или что-то подобное.       Не звал в кино. На чай после обеда. Не встречал у дома. Не провожал на остановку вечером.       Просто… не сложилось как-то. Не до того было в то время. Но Юлю он бы определенно обхаживал должным образом. Он обязательно подарил бы ей розы, похвалил бы ее наряд, сводил бы в особенное место. …если бы она позволила, он бы потом привел ее к себе домой, усадил бы на кровать и сам бы снял с нее туфли. Пригладил бы ладонями ее ноги до колен, а затем, забираясь уже под юбку, скользнул бы выше.       Он хотел бы расцеловать ее. Вылизать. Попробовать. — Так… что ты в итоге сделал?.. — тихо интересуется тревожная, когда Сергей замолкает, еще больше насупившись. — А что я мог сделать?! — повернулся Длинный лицом к рыжей. — Отказать даме?! Конечно, я купил ей это мороженое по цене четырех таких же в магазине! А через полчаса она побежала на остановку и уехала к подружке, потому что у нее рожала кошка! — Оу…       Юля сочувствующе улыбнулась ему, затем неловко отворачиваясь. Очевидно, что такой развязки она никак не ожидала. И, как хозяину показалось, именно в этот момент их взгляды встретились; его — разгоряченный, пристальный, обожающий, и ее — будто просящий, ласковый, теплейший.       И он не имеет сил отказать ей, опуская ближайшую к ней руку под стол и совершенно ненавязчиво касаясь тыльной стороной руки ее колена. — Уебки! — вдруг еще жарче возмутился Сергей. — Ненавижу!       Юля громко сглатывает и отводит взгляд. Лицо ее странно меняет цвет, сначала белея почти до трупного оттенка, а затем покрывая щеки алым. Она не отодвигается, замирая под его взглядом, как олень в свете фар.       Губы Хозяина сами собой расползаются в смущенной улыбке, и он вновь оборачивается к Длинному, с трудом оторвав взгляд от раскрасневшейся девушки. — И что, не было у тебя больше любви такой же большой? — спросил он, как бы невзначай поглаживая чужую ножку под столом.       Длинный отмахнулся и поморщился, прислонившись спиной к стене. — Да какое там… — сказал он совсем уж кисло. — Была и побольше, и не одна, да вот… не умею я женщин выбирать. Вроде и влюбляюсь, но как подумаю, что ее завлечь чем-то надо, впечатлить, чтоб она влюбилась, и потом душу перед ней раскрыть, чтобы увидела меня настоящего… Как-то и не хочется.       Хозяин неожиданно ощутил, как засосало под ложечкой. Было странно понимать, что Длинный, несмотря на абсолютно взбалмошный несдержанный характер, очевидно имеет мягкое грустное нутро и очень часто говорит вещи, в самом Хозяине откликающиеся слишком хорошо.       Его рука вместо легких поглаживаний, наконец, ложится поверх чужого колена, сжимая его через ткань штанов. — Разве не стоит того? — спрашивает мужчина, нежно трепя хлопковую ткань. — Боишься обжечься?       Длинный прихлебывает из банки с пивом и морщится. — Как влюбишься безответно раз восемьдесят за сорок лет, тогда и ответишь, — буркнул недовольно.       Хозяин невольно прыснул. — Восемьдесят? — уточнил он. — Прям настолько все плохо? — В пизду иди, — сразу же огрызнулся Длинный, тем не менее, выглядя совершенно беззлобно. — Любовь это штука такая, что… Ай, сам понимаешь. Понимаешь же? — Понимаю.       Хозяин говорит это, уже словно и не ему, намеренно поворачиваясь в сторону Юли и на мгновение сжимая ее бедро сильнее, чем раньше. Она реагирует на этот немой призыв и поднимает на него совершенно растерянный взгляд. Она все еще раскраневшаяся и ему так хочется думать, что ее смущает не сколько то, что он делает, сколько то, что он делает это при другом человеке. Ее взгляд почти просящий и он весь горит под ним так, будто кровь закипает.       Он тянет руку выше, желая увидеть, как изменится ее выражение лица. — А ты, — вдруг почти спокойно произносит Длинный, глянув на Домовладельца каким-то странным взглядом, точно заметив, что произошло за эти несколько мгновений его гнева. — Женат? Или, может, был когда-то?       Хозяин посмотрел на него непонятливо — неужели не очевидно, что если в доме нет ни намека на женскую руку или хоть каких-то ее следов, то и самой женщины тут быть не может? Да и… с тем, какой он образ жизни вел последние несколько лет, удивительно даже то, что у него с соседом сложились такие теплые отношения.       Как же жаль его. Какая… тоскливая потеря. — Ну, хоть девушка-то у тебя должна была быть? — почти обреченно говорит Длинный, будто не веря, что такое возможно. — Или ты всю жизнь в четырех стенах провел?       На это Хозяин уже пожимает плечами, вместе с тем смахивая с себя почти игривое настроение. Прикасаться к девушке рядом с собой было приятно, но уже казалось совершенно неуместным. Ну, во многом потому, что поднятая Длинным тема была не самой приятной. Быть затворником можно по разным причинам, как добровольно, так и принудительно, и в его случае это было что-то между. Добровольно-принудительно, да. Прямо как прививки в школе или ежегодные поборы на шторы, стулья или просто новые окна в квартиру директора. — Почти, — сухо отвечает хозяин. Немного помолчав, он дополнил свой ответ, чтобы не выглядеть совсем уж грустно. — Сначала служил, потом не до этого было. Вернулся в этот дом. И ничего не изменилось.       Длинный вздыхает почти устало. — Ясно все с тобой, — махнул он рукой, а затем повернулся лицом уже к девушке, которая все еще не следила за разговором. — А ты что? М, Юль?       Юля едва слышно выдыхает, и ее вздох кажется Хозяину почти жарким. Он было уже подумал убрать руку с чужого бедра, но от этого звука моментально поплыл с еще большей силой.       Вот бы… вот бы при других обстоятельствах она сделала так еще хоть один раз… — Юля, Юлия! — позвал уже настойчивее Длинный, для надежности щелкнув пальцами перед бледным лицом девушки. — Не спи! День за окном еще, ночью хуй уснешь.       Она выпрямляется, насколько позволяет ее состояние, и растерянно смотрит сначала на него, а потом на Хозяина, на мгновение опустив взгляд на чужую руку.       И она ничего по этому поводу не сказала. Не убрала его ладонь. Не отпихнула.       Просто невероятная. — А?.. Что? — спрашивает она почти глупо, совершенно не понимая, что от нее хотят. — Парни, говорю, были у тебя? Или жених, может, есть какой? Муж? — уточняет мужчина, звуча почти скучающе.       Да. Даже если их троица стала проводить вместе больше времени, чем раньше, иногда разговоры не вязались вообще только потому, что они все были абсолютно разные.       Насколько общительным был Длинный, настолько молчаливым был Хозяин. Насколько Хозяин был закрытым и холодным, настолько Юля была взволнована и напряжена.       И насколько Длинному хотелось компании, настолько Хозяину хотелось, чтобы его рядом не было, когда на соседнем стуле сидела Она. — Ну… до свадьбы как-то не доходило, — замялась она, неловко поведя плечом. — Да и… не знаю, то есть…       Ее лицо вдруг идет почти малиновыми пятнами. Она поспешно встает со своего места, скидывая с ноги чужую руку, и отходит в сторону. Затем, вспомнив про чашку с недопитым чаем, она забирает ее, направляясь к раковине, чтобы убрать за собой. Ее походка кажется странной — она словно или растянула лодыжку, или отсидела ногу; ее покачивает и идет она как-то ломано, словно заржавевшая поломанная конструкция.       Это тревожит, и Хозяин спешит встать за ней. — Все в порядке? — уточняет он.       Они на секунду встречаются глазами, и она стыдливо отворачивается, кажется, краснея еще сильнее. — Мне… мне нужно вернуться к себе, — пробормочет сбивчиво. — Мне нехорошо.       Длинный хмурит брови, медленно переведя взгляд с рыжей на Домовладельца, но, кажется, чужое озадаченное лицо его успокаивает, потому что он вздыхает и пожимает плечами. — Что ж, — говорит он, — досадно. Придется слушать байки близняшек. — Мне жаль, — попыталась она оправдаться, явно чувствуя вину за сорванную посиделку втроем. — Просто… просто странно себя чувствую и… — Ай, забей, Юль, — встал со своего места Длинный, прихватывая свою банку. Затем он поворачивается к Хозяину, кивая в сторону двери. — Приходи. Пусть девочка отдыхает.       На это мужчина кивает ему, и тот, успокоившись, покидает кухню. Сам же Хозяин остается, наблюдая за тем, как рыжая усердно намывала уже чистую чашку, словно это могло бы облегчить неловкость молчания.       Домовладелец оглядывается почти воровато, чтобы убедиться, что с коридора их не будет видно, и только после этого медленно подходит к девушке сзади, застывая в нескольких сантиметрах от нее. Он видит через ее плечо, что она уже просто держит кружку под потоком воды, даже не пытаясь имитировать какую-либо деятельность. — Давай поставлю, — почти в самое ухо говорит он, кончиком носа коснувшись чужих волос. Не уловить ее запах было просто невозможно; голова едва кругом не пошла, а в груди разлилась тягучая лава, своим жаром выбивая воздух из легких.       Он перехватывает мокрую чашку из чужих рук — ее пальцы тонкие и дрожащие — и придвигается еще ближе, прижимаясь вплотную к ней, чтобы поставить вещь на верхнюю полку. Вода все еще течет из-под крана, но Юля больше не держит руки в воде, вместо этого схватившись за край раковины.       Ее тело такое теплое, такое приятное, и так чудесно было просто ощущать ее настолько близко к себе. Ему хотелось бы обнять ее, положить голову на костлявое плечо, поцеловать за ушком и сказать что-нибудь ласковое, чтобы она точно улыбнулась.       Но нужно отстраниться и дать ей пространство. И ему хочется верить, что она была не против, что тоже желала прикосновения, что тоже неравнодушна к нему, но прошло слишком мало времени, чтобы она растаяла. — Ты в порядке? — спрашивает он, но ответа не следует. — Нужны лекарства или что-нибудь еще?       Рыжая молчит, и все это время из крана продолжает течь вода. Девушка не шевелится и не издает ни звука, окончательно уйдя в свои мысли, и это его расстраивает.       Ей нужно побыть одной, да. И он… сам такой же. В какой-то степени. — Говори, если нужно что-то, — пытается он хоть как-то к ней подступиться, чувствуя себя уже идиотом. — Я сделаю, что смогу. Ладно?       Все еще ничего. Даже не шелохнулась. — Я проверю тебя позже. Отдыхай, — со вздохом сдается он, покачав головой.       Видимо, на сегодня ее внутренний ресурс был исчерпан, и ей требуется временная изоляция от социума. Ладно, пусть приходит в себя, если ей действительно так тяжело. Он обязательно зайдет к ней позже и уточнит, лучше ли ей, и если что-то болит, он найдет лекарства. …нужно проверить аптечку в доме и в случае чего пополнить. Доставка позволяет приобрести безрецептурные препараты, так что это не должно вызвать какие-то сложности.       Покидая кухню и выходя в коридор, он вслушивается в звуки дома.       Даже спустя время вода в кране продолжает идти.       Юля все еще не шевельнулась. ***       Ему хотелось бы верить, что что-то изменилось за это время, но пока казалось, что она ни то не замечала его, ни то не слышала. Юлия все еще была большую часть времени нервной и нелюдимой, пусть иногда и радовала его своим выходом из каморки, и по ее поведению, фразам, тону голоса и мимике он не мог понять, как она относится к нему теперь.       Ну, как. Теперь в его жизни разве что стало подозрительно много Длинного, который следовал за ним всюду, если девушка оказывалась рядом. Связано ли это с его вниманием к ней — точнее, это ли Длинного беспокоит — непонятно, но хотелось бы верить, что тот просто такой высокоморальный защитник женщин, попавших в беду. Только вот от чего Юлю-то защищать?       Он не делает ничего плохого. Вообще. — Возьми, — говорит он девушке, протягивая одежду, которая ей, по его прикидкам, должна подойти по размеру. — И обязательно говори, если тебе надо будет что-то, хорошо?       Юля сначала даже и не поняла, что он от нее хотел, а потом почти что растерянно уставилась на одежду, предложенную им. В его голове это был такой жест заботы — дать ей хотя бы сменные вещи, раз уж жизнь вынуждает бросить все и искать укрытия у незнакомцев, — и он предполагал, что она была бы этому рада. Но ее лицо было привычно бледным и недоуменным, хотя она и не отказалась от предложенного. — С-спасибо, — почти неловко выдавливает она из себя, взглядом пытаясь уцепиться за что угодно, кроме лица мужчины напротив. — Но ты не должен был! Правда. Я бы… я бы…       Он вздыхает. Она смущается еще сильнее, и на это он легко треплет ее по плечу, затем отпуская. Какое-то время девушка все еще стоит на месте, точно переваривая все произошедшее, а потом возвращается в каморку, прячась в своем излюбленном углу.       У него еще есть незаконченные дела. Чуть позже нужно будет поменять постельное белье, заняться стиркой… Он как раз мог бы поискать что-нибудь для Юли, чтобы ей было удобнее в каморке. То есть, он уже успел натаскать ей пледов и подушек, но вдруг найдется что-нибудь еще?       Или, быть может, ему удастся наткнуться на какие-нибудь вещи матери.       Ближе к вечеру он планирует добраться до ванной комнаты и то только потому, что Солнцеликий начинает ныть, что его место единения с Солнцем Луной и «Дающей силу Призмой» будет завалено чужими вещами. Помогать перебирать кучу грязного белья никто, естественно, не предлагает, так что Хозяин принимается за дело сам.       На самом деле это первый раз, когда он устраивает настолько масштабную стирку — обычно он ограничивался заменой постелей у всех своих людей. Только сегодня, глянув сначала на календарь, а потом на пожелтевшие подмышки рубашки Длинного, он вдруг понял, что буквально не давал никому из ныне живущих здесь и шанса на нормальный уход за своими вещами. То есть, да, они каждый день мылись и все такое, но хоть как-то постирать и высушить свою одежду не могли ввиду элементарного отсутствия дополнительных футболок, маек и рубашек.       Именно из-за этого сегодня он выгружает на кровать все из своего шкафа и начинает кропотливо перебирать шорты, штаны, кофты, синие свитера и футболки, после снабжая каждого своего постояльца комплектом одежды, которую они могут носить до тех пор, пока их собственная будет сушиться. Осложнения с женщинами не возникает никакого, недовольство исходит лишь от мужской части населения, состоящей из Длинного и Солнцеликого, комплекция тел которых настолько сильно отличалась от комплекции хозяина, что им обоим пришлось мириться с тем, что им могли предложить: первому — самые длинные штаны и кофта, на нем смотревшиеся как бриджи и топ, второму — простыня, которую Хозяин сам себе потом пообещал сжечь.       Переодевались поочередно и сразу после похода в душ по расписанию, что, конечно, удлинило процесс собирания стирки, но при этом значительно его упростило и сделало более гигиеничным — постояльцы просто шли мыться новым комплектом, а возвращались уже в нем, оставив свои вещи в корзине у стиральной машины. Практично? Да. Удобно? Тем более.       За окном уже начинало темнеть, когда Хозяин остановился у двери в ванную. Скоро было его время и после в списке никого не было, и он планировал провести в ванной побольше времени, закинув стирку, а потом хорошенько отмокнув и расслабившись. Юля, судя по шуму воды, еще мылась, так что он позволил себе выдохнуть и привалиться бедром к телефонной тумбе, скучающе обводя взглядом номера на стикерах. Мысли его лениво текли и постепенно из размышлений о том, можно ли уже что-то заказать в «For Rest», перешли к тому, как ему стоит вести себя, как только девушка выйдет ему навстречу. Он, конечно, не сказал об этом ей в лицо, но сам себе достаточно легко признался в том, что ее вид в его вещах может его… впечатлить.       Не так, конечно, как об этом говорил Длинный, когда доебался до него с этим своим «ебаться хочешь», но все равно достаточно сильно, чтобы он всю ночь о ней думал.       В задумчивости он идет к двери и смотрит на приклеенный к ней лист с расписанием приема душа. В голове крутится столько тревожных и волнительных мыслей, что когда дверь, наконец, открывается, он непроизвольно сразу делает шаг вперед, едва не сталкиваясь с Юлей нос к носу.       Девушка испуганно вскрикивает и отшатывается, но затем подуспокаивается, видимо, заметив, что и Хозяин сбит с толку и смущен ситуацией. — Извини, — спешит он внести ясность. — Я задумался. Не хотел тебя пугать.       Девушка неловко переминается ноги на ногу. — Ничего, все нормально, — тихо произносит она. — Я и сама засиделась.       Только тогда Хозяин наконец обращает внимание на ее внешний вид. Изначально, когда он только составлял график приема душа, он ставил их имена рядом, чтобы просто иметь еще одну возможность с ней пересечься, но теперь явственно видел, что дело было и в другом. Юля стояла с влажными волосами и красными от жара щеками, одета в его вещи, и это зрелище было настолько уютным и вместе с тем горячим, что Хозяин буквально физически ощутил, как цепенеет, пойманный одним единственным открытием в себе. — Я… эм, — девушка пытается пройти мило и Хозяин, не сводя с нее пристального взгляда, неловко поворачивает корпус, — я пойду. Пока.       Она кое-как протискивается мимо и идет в сторону кладовки. Он нее остается запах его шампуня, она одета в его одежду, она живет в его доме и разрешает приходить к ней.       Хозяин заходит в ванную, ощущая, как кружится голова и как становится жарко. Ему нужно перебрать вещи, чтобы хоть немного отвлечься, но первой попавшейся ему вещью оказывается Юлина футболка. Хлопковая ткань теплая из-за нахождения в жарком влажном помещении, приятная на ощупь. В разгоряченной голове возникает идиотская мысль примерить ее, но хозяин отбрасывает порыв, клеймя себя за одно его присутствие. Он сжимает скань, представляя, как под слоем шероховатой ткани он мог бы нащупать чужую талию или руки; вспоминает ощущения, когда дотрагивается до чужой спины или плеч.       Почему-то вспоминаются слова Длинного и то, как при их произнесении он на него смотрел. Наверное, если бы сейчас он его увидел, то никакие доводы и заверения не смогли бы его разубедить — он бы точно решил, что дело тут только в том, что…       Хозяин кривится и быстро закидывает все вещи своих постояльцев в стиральную машину, засыпает порошок в отсек, закрывает крышку. Затем стискивает зубы.       Затем открывает дверцу.       Меньше чем через минуту он выскальзывает из ванны под тихую вибрацию включенной машинки, пряча под собственным свитером смятую ткань. Он понятия не имел, что будет делать, если сейчас хоть кто-то выйдет из комнат, но к его счастью все обходится, и до собственной спальни он добирается рекордно быстро, хоть и крадется едва не на цыпочках.       Когда дверь за его спиной закрывается, он, наконец, ошалело опускается на кровать и достает то, что, как бы не было стыдно признавать, он украл. Юлина футболка лежала у него на коленях и он смотрел на нее почти что удивленно, как будто это именно она хоть как-то могла сподвигнуть его на совершение этого поступка.       Первой мыслью после осознания было желание броситься назад и затолкать ее стираться со всеми другими вещами — так, чтобы никто ничего не узнал и ни о чем не заподозрил. Второй мыслью было то, что он просто ебанулся. Третья утонула в бешеном стуке сердца и осознании.       Он ворует ее вещь. И он не хочет ее возвращать. А еще он поверить не может, что правда это делает.       Ее футболка все еще была в его руках — безразмерная и бесформенная, но пахнущая ею. Ее запах был странной смесью чего-то необъяснимого; пот, дым, земля, кожа, хвоя и пыль. Он буквально мог бы найти параллели с запахом гонимого в лесном пожаре зверя, и вместе с тем точно представить, что так пахнет именно Она. Он видит, как она нервничает, как боится, как улыбается.       Каким-то образом вся эта смесь отзывалась в нем неожиданно жарко и ярко, так, будто сама Юля сейчас была рядом без этой футболки, сидя на краю его кровати искривленной спиной к нему. И ее волосы даже не касаются плеч, не пряча под собой острые ключицы.       Она, должно быть, очень красивая под всей этой одеждой. И ее плечи точно должны быть покрыты веснушками, как и полагается таким зеленоглазым рыжеволосым девушкам.       Охх, черт.       Он чувствовал себя самым грязным преступником на свете и все равно не до конца осознавал, что это по-настоящему. Он правда выкрал ее вещь, да еще и какую — ее футболку, которую она носила на своем теле. И… она ведь не носила под этой футболкой ничего, так что эта ткань прикасалась к таким ее нежным частям, как…       Как ее грудь, да. Небольшая, но наверняка упругая и красивая.       Внизу живота потянуло.       Мужчина сжал футболку сильнее, поднося ткань ближе к лицу, чтобы услышать чужой запах.       Как было бы славно, окажись она рядом. Он бы обнял ее со спины, расцеловал бы плечи и оставил бы влажный поцелуй за ушком. Спустился бы к шее, прижимая крепче к себе. …а сейчас ведь она носит его футболку.       Он откидывается на кровати и закрывает глаза.       Лицо охватывает жар, а в паху сильно тянет. Он бы хотел, чтобы сейчас рядом с ним легла она, повернув голову в его сторону. Было бы славно, если бы он смог как-либо ее развеселить, чтобы она засмеялась, чтобы подолгу улыбалась и совершенно его не боялась.       Чтобы смотрела на него влюбленными глазами, ловила каждый его взгляд, чтобы попросила остаться с ним на ночь.       И тогда он бы сделал все, чтобы ей не захотелось покидать его спальню даже утром.       Не обязательно даже… переспать, чтобы было хорошо. Он был бы счастлив, если бы она легла ему на грудь и позволила себя обнять, перебирать эти короткие рыжие волосы. Если бы можно было, он бы поцеловал ее в макушку, погладил бы по спине, и как же было бы здорово, если бы она сама потянулась к его лицу, чтобы робко поцеловать.       А потом он бы не смог остановиться, целуя снова и снова, прижимая к себе. Обнимал бы за талию, гладил бы по спине, зарывался пальцами в ее волосы.       В штанах становится неожиданно тесно, и вместе с тем стыд волной расплывается по всему телу позорной радостью.       Он уже очень давно не чувствовал себя… так. Распаленно и заведенно, еще и только от мыслей о ласках с другим человеком. Ему оказалось достаточно нескольких призрачных образов в своей больной голове, чтобы кровь прилила к члену. И с одной стороны его это расстраивало, потому что отчаянно хотелось убедить себя в том, что его любовь чистая и невинная, а не грязная и порочная, но с другой…       Было бы глупо отрицать то, что он наслаждается каждой такой омерзительной мыслью.       Интересно, а она стонет или только тяжело дышит? Или… сначала стесняется и молчит, а уже потом, если постараться довести ее до края, подает голос? И как тогда это звучит?       А как ей может понравиться — нежно или грубо? Нравится ли ей заниматься любовью подолгу или она предпочитает быстрый темп? Ох, господи, ему ужасающе сильно хочется узнать это все лично, попробовать все варианты, чтобы увидеть, что ее впечатлил сильнее всего.       Мужчина сжимает чужую футболку сильнее, снова вдыхая ее запах. Жар становится невыносимым, и он со стыдом опускает одну руку вниз, трясущимися пальцами пытаясь разобраться с ширинкой. А затем поддевает резинку белья и запускает руку уже вниз, наконец-то касаясь истекающего смазкой члена.       Господи. Какой позор.       Он обхватывает рукой уже твердый член и двигает ей вверх-вниз. Ее футболка уже нагрелась от другой его руки и ему так, так сильно хотелось бы поверить, что это тепло ее тела. Девушка всегда была такой жаркой, ее тело всегда так сильно горело, точно она сама была воплощением лета и солнца.       Вот бы она сейчас легла к нему на кровать рядышком. Положила бы голову ему на плечо, тихо вздохнула бы. Пригладила щеку, улыбнулась.       Он двигает ладонью быстрее, размазывая по всей длине выступающую смазку.       Или она могла бы лечь рядом с ним на живот и болтать ногами, как это умеют делать именно девочки — кокетливо и невинно, пока читают журналы, лежа прямо на полу. Он был бы счастлив просто смотреть на нее такую, и не важно, была бы она полностью одета или осчастливила бы его своим обнаженным видом.       Или в его футболке. Или в большой рубашке, не застегнутой ни на одну пуговицу. Так, чтобы можно было увидеть ее грудь и розоватые соски.       Блять. Боже.       Было бы замечательно, если бы сейчас он ощутил на себе тяжесть ее тела — чтобы она села на него сверху, позволила бы снять с себя то, что на ней будет надето. Он бы заправил прядку ей за ушко и потянул бы к себе, чтобы поцеловать. А если бы она еще и поерзала на его бедрах вперед-назад, нарочно потираясь своей промежностью о его стояк, он бы и вовсе с ума сошел.       Дыхание сбилось, стало непозволительно жарко. Ладонь была влажной от смазки, а каждое движение ею сладко отзывалось в паху как будто жидким электричеством.       Образы девушки в голове сменялись с невероятной скоростью; она то была ласковой и заинтересованной, то просто по-женски очаровательной в повседневных вещах. Он хотел бы ее и намеренно притягательной, жаркой и источающей желание, и хотел бы ее в самых будничных ситуациях.       Она завораживает, когда читает книги из его семейной библиотеки. Она невероятна, когда моет посуду. Она чудесна, когда занимается уборкой и поправляет челку, прилипшую ко лбу.       Он не может отвести от нее глаз, когда она просто проходит мимо. Когда рядом и далеко. Когда смотрит в сторону. Когда улыбается. Когда ей грустно. Когда она дышит.       Когда она есть.       Она, она, она.       Если бы она была рядом, он бы прижал ее к себе. Если бы она была рядом, он бы снял с нее футболку или даже просто бы ее задрал. Он бы всю ее попробовал, уложив на спину, и сделал бы все, чтобы ее руки задрожали на его плечах, сжимаясь все крепче и крепче.       Сделал бы все, чтобы она намокла, чтобы сама пожелала оказаться на нем. Чтобы потерлась об его бедро, и чтобы при этом на ней не было белья.       Чтобы он чувствовал, какая она жаркая и заведенная. Чтобы он ввел в нее пальцы, а внутри было мокро-мокро, и чтобы она сама двинулась ему навстречу, желая поскорее ощутить еще больше.       Только бы сейчас это все было с ней, по-настоящему, и плевать, что за окном хаос и апокалипсис. Он бы перестал смотреть в окна, зациклив все свое внимание только на ней, и был бы счастлив.       Невыносимо жарко. И образов становится настолько много, что он перестает соображать, желая всего и сразу: и чтобы она была нежной и покорной, и чтобы оказалась жестокой и властной, не разрешая себя касаться и двигаясь самостоятельно. Чтобы обнимала его, гладила, осторожно целовала в скулы и чтобы держала его руки вжатыми в кровать или заводила их ему за спину, вжимая лицом в подушку. Чтобы она нежно массировала его затылок, позволяя исследовать и находить нужные движения, и чтобы сама вдавливала бедрами его голову в кровать.       Рука на члене скользит вверх-вниз быстрее, постепенно ускоряясь; он чувствовал, что вот-вот кончит, и стыд от осознания этого падал на лицо ужасающим жаром. Ему бы так сильно хотелось, чтобы сейчас с ним была именно Юля, а не то, что происходило на самом деле; он бы хотел прижимать рыженькую девушку к себе, входить в нее, набирая темп, и целовать, целовать, целовать.       Но вместо всего этого он мог только вдыхать запах, оставшийся на ее украденной футболке, и двигать рукой по члену до тех пор, пока ощущений не становится слишком много, а в голове будто резко пустеет.       Господи. Боже.       Он отвратителен.