Рай за дверью

      Если бы у того, как он справлялся, была шкала оценки, то Хозяин вполне мог поставить себе уверенные семь из десяти. Ну, или шесть. На крайний случай пять с половиной или, возможно, с четвертью. Да, определенно, пять с четвертью, если брать в расчет его душевное состояние после последней фразы Юли. — С кем? — совершенно тупо переспросил он, буквально на уровне нервов ощущая как его лицо перестало контролироваться мозгом и приняло самое идиотсткое растерянное выражение. — С парнями, — немного смутившись, повторила девушка, нервно посмеявшись. — Ну, с теми, с кем я встречалась и… эм… в общем, ты понимаешь.       Конечно, он понимал. Он, блять, это понял, как только она в принципе упомянула, что не поддерживает связь с бывшими, но на самом деле просто не смог осознать и в принципе уместить это в своей голове, потому что… потому что какие нахуй парни? — Знаешь, то, что ты сделал такое лицо, довольно грубо, — вдруг сказала девушка. Она старалась звучать непринужденно и шутливо, но грустная нотка и нервно теребящие жестяную банку пальцы ее выдавали. — Думаешь, странно, что у такой как я были отношения?       Что. — Что, — даже без вопросительной интонации сказал Хозяин, все еще не отошедший от прекрасных, блять, новостей. Осознание, правда, к нему вернулось в ту же секунду, как с тонких губ девушки пропала и так слабая улыбка. Он поспешил исправиться: — Нет-нет!       Он развернулся к ней лицом, кое-как разместившись полубоком на полу кладовки, и придвинулся ближе так резко, что девушка дернулась и рефлекторно попятилась от него в противоположную сторону. Хозяин сразу осекся. — Я просто не думал, что тебе такое интересно, — пояснил он, стараясь казаться спокойным.       Это ему далось относительно легко — в конце концов, именно нарочитое спокойствие и показное безразличие он и умел имитировать лучше, чем кто-либо. То, что в данном конкретном случае у него от волнения и стыда за собственное поведение сводило зубы, можно было опустить и в последствие забыть.       После того злополучного вечера, когда он украл ее футболку, прошло всего двое суток, но за это время его столько раз успело перекинуть от воодушевления до апатии, сколько не было за всю его почти что тридцатилетнюю жизнь. После оргазма очень часто становится грустно или уныло, но в тот раз этого не произошло и он просто… просто ощутил себя так, будто стояк у него случился не в собственной спальне, а, например, во время урока в шестом классе, куда его вызвали рассказывать «Бородино» под пристальными взглядами тридцати пар глаз. Стыд и непонимание захлестнули его волной, заставив взволнованно ходить по комнате, чтобы хоть как-то разогнать мысли и понять, что делать теперь, когда он в полной мере осознал две вещи:       Во-первых, Длинный был прав, потому что Хозяин хочет Ее.       Во-вторых, Длинный опять же был прав, потому что Хозяин, очевидно, долбоеб, который действительно поступил так, как абсолютно точно не должен поступать нормальный человек, удовлетворяя себя с Ее футболкой. …Которую он еще и украл. Блять.       Самый простой способ замести следы лежал на поверхности: стиральная машина все еще работает, вещи еще не выстираны и Хозяину ничего не стоит просто пойти и засунуть футболку в барабан к остальным вещам. Если кто-то ему встретится по пути, то он может просто сказать, что несет в стирку свои вещи — мало ли белых тряпок на свете? Проблема была тут в другом, а именно — в проснувшейся не вовремя совести. Конечно, ничем своим Хозяин футболку не запачкал, но сам факт того, что он использовал что-то такое личное без ведома и желания другого человека наталкивал на определенные мысли о том, что, знай этот человек все обстоятельства, ни вещь свою, ни Хозяина он бы видеть больше не захотел.       В общем, да, футболка была безвозвратно испорчена контекстом и спрятана под подушку. Не для того, чтобы ее испортили еще больше — просто с глаз долой. Но не из сердца.       В конце концов, Юля не стала требовать ничего, после того как Хозяин соврал, что ее футболка не пережила стирку с панталонами («А что? Это наследство, они очень удобные!») Солнцеликого. На самом деле, она даже не то чтобы расстроилась, особенно после того, как Хозяин сказал, что его кофту она может оставить себе …Однако смотреть ей в глаза после того, что он сделал, было ужасающе тяжело и стыдно. Он от самого себя не ожидал, что способен на настолько отвратительные вещи, да и, честно говоря, даже в подростковые годы не понимал подобные грешки от сверстников. Ну… тогда и мало кто воровал вещи ради такого — во всяком случае, лично он с такими не был знаком, — а скорее проходу не давали; либо за косы дергали, либо, наоборот, превращались в настойчивых галантных ухажеров.       А он… а он выкрал ее вещь и подрочил. И потом спрятал ее под подушку.       Полный пиздец.       Девушка все еще была хорошенькой, робко улыбалась и иногда отвечала на то, что он говорил, но теперь рядом с ней было странно. Было такое ощущение, словно она уже все знает и тайно или насмехается над ним, или испытывает отвращение, даже если конкретно ее поведение не изменилось никак. Сам же он реже смотрел в чужие глаза, не так рвался к прикосновениям и совместному времяпровождению. С одной стороны, он был рад завтракать с ней за одним столом, а с другой…       Ну, он чувствовал себя больным бешенством с проявившейся гидрофобией, только в его случае он не мог есть. Было ужасающе стыдно, даже если все пережитые фантазии продолжали будоражить воображение. Каждый раз, когда он поднимал на нее взгляд, тот словно приклеивался к ней, становясь липким и вязким. Воспоминания о фантазиях накладывались на действительность и одежда словно становилась прозрачней, почти что не скрывая, а наоборот обнажая чужое тело.       И, боже, тот факт, что она действительно носит его одежду… Он едва с ума не сходил от осознания, что это взаправду.       Как же хорошо это ощущается.       День проходит очень быстро из-за липкого стыда и попыток пересекаться с Юлей как можно реже — он то прятался в своей спальне, то, наоборот, выходил и шел по комнатам с проверками своих нынешних постояльцев. Пока уговоришь одного добровольно показать руки или зубы, кажется, пройдут часы, а некоторые из постояльцев оказываются еще и чрезмерно болтливыми. Солнцеликого даже проверять не хочется, потому что сразу же начинается какой-то лютый пиздеж про карму Солнца и людские грехи, плавно перетекающий в попытки выпросить пиво.       И… пришедший пару ночей назад Пожарный стал выглядеть еще хуже, поэтому полдня пришлось провозиться с ним, пока Длинный не предложил подменить его на вечер.       Осознание приближения чужой смерти чуть отрезвило и откинуло от мыслей о чужой футболке.       Когда за окном окончательно темнело, постояльцы обычно расходились по своим комнатам. Обычно — потому что сегодня отбой припозднился из-за внезапной истерики Солнцеликого, вещи которого сели после стирки. Суть спора была даже не в том, что вещи были выстираны неправильно: для мужчины это казалось неким заговором, истинной целью которого было обманом заполучить его вещи и продать за бешеные деньги как одеяния главного последователя нового божества и…       В общем, это было настолько отвратительно, что Домовладельцу, заручившись помощью донельзя довольного Длинного, пришлось запереть его в ванной снаружи, и какое-то время тот отчаянно долбился в несчастную дверь, пытаясь образумить нерадивых людишек и вынудить их выпустить его, дабы отыскать истину и справедливость. — Как же меня это все заебало, — неожиданно цедит Домовладелец сквозь зубы, не обратив внимание на то, что рядом осталась только Юля, ставшая невольным свидетелем изгнания Солнцеликого в ванную. Когда же он, наконец, поворачивается и натыкается на нее взглядом, то невольно останавливается, ожидая и надеясь, что она что-то от него хочет.       Так и оказывается. — Ох. Эм, — она неловко жмется, отводя взгляд. Щеки ее странно покраснели, точно ей внезапно стало стыдно. — Прости, что приходится терпеть нас всех здесь… Я, наверное, тоже была бы в ужасе, если бы, знаешь, мне пришлось впускать незнакомых людей в свой дом.       Он сглатывает, мгновенно осознавая, как его слова могут уязвить сверхчувствительную нервозную девушку, а та, в свою очередь, пожимает плечами. — Думаю, я бы не смогла, — говорит она, поворачиваясь к нему лицом, и их взгляды на какое-то мгновение пересекаются. — Ну, то есть, впустить кого-то, вот. Мне постоянно страшно, что здесь кто-то гостем окажется. Что признаки совпадут. Или что ты ошибешься и впустишь кого-то, а утро не настанет. Ох, боже… Скорее бы это все закончилось… — Нет, я не имел в виду тебя, не думай так, — спешит он пояснить свои слова раньше, чем она впадет в очередной приступ тревоги. — Ты мне ни разу не в тягость. Мне наоборот спокойнее от того, что ты тут. В безопасности.       Она молчит, опустив взгляд уже в пол, точно нашкодивший ребенок. Одновременно с этим у нее был такой вид, будто она хотела сказать что-то еще, но просто не решалась, боясь чужой реакции. И ему хотелось бы сейчас сказать, что он примет любую сказанную ею правду, лишь бы она ему доверилась.       Но она открывает рот и сипит совсем не то, что он ожидал. — Кто-то стучит, — проронила она совсем тихо, оборачиваясь в сторону звука.       Домовладелец прислушивается. Ни то он пропустил момент, ни то Юлия пыталась перевести тему, но он правда ничего не слышал, кроме, кажется, уже рыданий оскорбленного Солнцеликого. — Где? — спрашивает мужчина, на что она растерянно кивает головой в сторону окон. — А, ну, снаружи кто-то… По стеклу постучали, кажется… Может, ты проверишь?..       Он хмурится на это, перебирая в голове всевозможные варианты того, кто мог бы до этого додуматься. Ищущие крова люди стучали только в дверь, не балуясь с окнами, агенты КЧС поступали таким же образом. Раньше, пока еще было относительно спокойно на улице, так могли баловаться дети и подростки, и еще реже в окна стучались местные алкаши, прося сигарету или зажигалку.       Сейчас никто из них уже не ошивается по улицам. Слишком опасно.       Мужчина подходит к ближайшему от девушки окну, и, раздвинув пальцами ламели, всматривается в темную улицу снаружи. Пейзаж был привычно удручающим; где-то вдалеке несколько агентов КЧС исследовали прилегающую территорию и убирали сожженные солнцем тела, но возле его дома не было никого и ничего. Тело казненного людьми же человека так и висело на фонарном столбе, уже изрядно потрепанное за все это время как природной стихией, так и выжившими птицами, доклевывающими сухую плоть.       Когда… в какой момент все это стало обыденностью?.. — Ничего нет, — оповестил он, повернувшись снова к девушке. — Тебе показалось.       Она не выглядит так, будто ее это успокоило. — Да нет же! — воскликнула она совсем тревожно. — Я же слышала: там стучали! — Но там нет никого, — настоял на своем Хозяин, уже отойдя от окна.       Ее лицо — снова бледное и несчастное — выражало такое отчаяние и ужас, что сердце невольно сжалось. Ему хотелось бы ее утешить и успокоить, уверить, что все в порядке и никто не сможет пробраться в его дом и сделать что-то плохое, но он не был ни мастером слова, ни тактильным человеком. То есть, ему нравилось ее касаться и он определенно делал бы это чаще, но это другого рода прикосновения. Если же говорить о тех касаниях, которые успокаивают и воодушевляют, то… ну… — Вот! — вдруг произносит она, снова указывая на окно. — Сейчас! Стучал кто-то! Разве ты не слышал?       Ну… да, он не слышал ничего, уйдя в свои мысли слишком сильно. Может, она путает со стуком в дверь? Он попытался прислушаться, но в доме было тихо, и, как ему кажется, люди пойдут чуть позже. Ночь только началась. — Я посмотрю еще раз, но, повторю: там нет ничего, — со вздохом снова подошел он к окну.       Он снова раздвигает жалюзи и рассматривает открывшееся пространство, но, как и в предыдущий раз, ничего и никого не было. — Ничего, — опять говорит он. — Подойди сюда и посмотри. Тебе не о чем волноваться.       Она судорожно вздохнула, закрыв лицо руками, и в следующую секунду, когда она заговорила, ее голос прозвучал совсем опечаленно и надтреснуто: — Я не могу! — просипела она. — Я боюсь! Вдруг там что-то есть?! — Там ничего нет! Просто посмотри!       В этот раз его голос прозвучал даже немного сердито, хотя он не мог злиться на испуг Юли. В нынешних реалиях было бы как раз таки странно не бояться ужасающей реальности, в которой смерть случается так же стабильно, как и заходит за горизонт Солнце. Но и ей хватило бы просто самой заглянуть в окно, чтобы страхи рассеялись.       Только он хотел предложить ей посмотреть вместе, как уже сам услышал слабый стук в окно. Юлия взглянула на него совсем уж встревоженно, но ничего не сказала, кажется, даже перестав дышать от испуга. Он нахмурился, сразу предположив худшее — агенты КЧС решили дать о себе знать, таким образом здороваясь до того, как постучатся в дверь и заберут кого-то.       Он окидывает Юлю взглядом. Если это КЧС, ее нужно спрятать.       Мужчина снова подходит к окну и раздвигает ламели, всматриваясь уже более внимательно. Земля вокруг дома даже не протоптана — он не видит следов от обуви или даже просто собачьих лап. Никаких людей поблизости нет. Никаких источников шума.       Может, это какая-то мелкая птичка долбилась в стекло из последних сил, а теперь окончательно выдохлась и упала, вот он ее и не видит? Больше он просто не может ничего предположить, даже если очень хочет найти подозрительному шуму оправдание в первую очередь для себя. И, разумеется, для Тревожной. — Все еще ничего, — изрекает он, краем глаза замечая, как Юля посмотрела на него уже шокированно-обреченно. — Наверное, птицы. — Да не может такого быть! Там точно кто-то есть! Почему ты меня обманываешь?! Для чего ты мучаешь меня?! — сорвалась она почти что на крик, истерически затараторив и направившись к окну, желая самостоятельно убедиться в своих или чужих словах. — Я же знаю, что мне не мерещится!.. Я же.!       Она не раздвигает жалюзи, нет. Она резко тянет за веревку, из-за чего ламели полностью раздвигаются, открывая обзор на все вокруг дома. И он только было хотел сказать, чтобы она не открывала окно полностью, потому что ее могут увидеть КЧС и пожелать забрать, как взгляд устремляется в чужое совершенно белое лицо, искаженное животным ужасом.       Потом он сам смотрит в окно.       А там Бледный, приветливо махающий рукой им обоим. Его неестественный оскал застыл на лице больной гримасой, и его насмешливо-игривый взгляд медленно переходил с перепуганной девушки на Домовладельца. Он, блять, пугал своим видом до холодка по спине и пустоты в голове — его лицо будто не подходило его телу, и в целом его вид вызывал эффект зловещей долины, точно смотришь не на человека, а на…       Ну, на гостя, например. — Не смотри туда! — прикрикнул Домовладелец, в одно движение вырывая веревку из ее рук и возвращая жалюзи в закрытое положение.       Юля кричит, но ее крик глушится, когда он крепко прижимает ее к себе, заставляя уткнуться в плечо. Внутри вспыхивает тревога и злость — Бледный решил поиграть уже не только на его нервах, но и с ментальным состоянием его постояльцев, и это неожиданно откликается в Домовладельце именно упрямой решительностью и раздражением.       Он опускает ладонь на рыжие волосы девушки, поглаживая в успокаивающем жесте, и то, как она плачет и как сжимает свои руки на его плечах не может не восхищать. И, как бы там ни было, ему нравилось чувствовать себя тем, кто может ее уберечь и успокоить, даже если это происходит из-за чудовищной шутки ненормального опасного гостя.       И он не мог выкинуть из головы мысль, что тогда, закрывая жалюзи, он краем глаза рассмотрел в бледном лице гостя что-то, что невозможно трактовать ошибочно и спутать с чем-то другим:       Одобрение.       Он кошмарно сильно хочет верить, что ему это показалось.       Юлю колотит со страшной силой и Хозяин практически волоком тащит ее в зал, буквально втискивая ее в руки курящей близняшке. — Приглядите, — только и говорит он, сам едва держа лицо. — А ты? — успевает спросить Длинный до того, как дверь в комнату закрывается. — Скоро буду.       Идя по коридору, он чувствует себя мышью, неизбежно бредущей в когти кота, но выбора другого не имеет — дверь уже сотрясли удары, а он не хочет проверять, что сделает это чудовище, если его начнут сознательно игнорировать. В идеале, конечно же, было бы чудно, если бы Бледный обиделся и больше не приходил, но опыт подсказывал, что с их общим везением он скорее высадит дверь и перебьет их всех самыми ужасными способами за отказ подчиняться его правилам.       Когда мужчина смотрит в глазок, привычно тихо подобравшись к двери, Бледный, точно глядя на него сквозь дверь, улыбается в этой своей притворно дружелюбной манере, и вся его кожа блестит отвратительно влажно. Из-за зеленого цвета линзы изображение приобретает неприятный оттенок, и вид гостя из-за этого подводит к каким-то странным ассоциациям с болотными жабами.       Хозяин морщится — он не может с точностью сказать, что ему не кажется, но каждый раз, когда конкретно этот гость приходит к нему, сам воздух вокруг меняется, становясь вязким и вонючим, наполненным кариозным смрадом, гнилью мокрых досок и дохлой рыбой. Изначально, когда он только заметил это, то был практически на сто процентов уверен, что со дня на день увидит репортаж, в котором позитивный ведущий в очках сообщит о новом признаке — едком душном зловонии, источаемом гостями.       Репортаж так и не появился, но появились люди, благодаря которым Домовладелец понял, что дико вонять могут не только Гости. — Ну, здравствуй, приятель, — приветствует он его. — Как поживаешь? Что тут у тебя новенького?       Хозяин вздыхает, чувствуя привычное напряжение. Бледный не ломился к нему в дом и не угрожал выбить дверь, если его не впустят, но осознание, что он все это может, но не делает — потому что играет, — сильно уязвляло и пугало. Уязвляло, потому что вынуждало признать, что даже дробовик не спасет, если гостю вдруг наскучат его же игры, а пугало уже тем, что было неизвестно, насколько тот терпелив и сколько собирается и дальше так тянуть, прежде чем напасть.       Он ведь уже многие дома оставил без хозяев. И поблизости здесь едва ли кто-то остался, кроме, наверное, отряда кчс, поселившегося в доме соседа.       Твари. — Чего тебе нужно? — спрашивает уже домовладелец, замечая, как лицо гостя расплывается в уже почти что оскале. — Говорил же: в дом не пущу. — Не будь таким мнительным, — отвечает Бледный. — Внешность бывает обманчивой. Кто знает, вдруг перед тобой окажется верный друг, прячущийся под ликом чудовища? Или человек, которого ты укроешь от беды, человеком не окажется?       Ах, боже. Его манера разговаривать была отвратительно неясной и потому раздражающей. Он очевидно приходил лишь за тем, чтобы узнать, один ли он дома, но перед этим ему словно бы было необходимо пощебетать о философии жизни и ткнуть носом в эту приверженность гуляющей по окрестностям паранойи. — Достаточно ли тебе совпадений, чтобы вершить чужие судьбы, или у тебя есть своя личная шкала пригодности к компанейству? Домовладелец, мне лишь интересно, правда, — продолжает он, не дожидаясь ответа. — Для тебя это выборочное дело или ты так себя успокаиваешь? Понимаешь просто, я лицемерие не люблю. И потому именно его чувствую, как чувствуют друг друга родственные души. Понимаешь, о чем я или пока не готов? — Тебе сюда дорога закрыта, — напомнил Хозяин, для надежности крепче ухватившись за ружье. — Хоть на сегодня, хоть на завтра. Уходи. — Не очень-то и гостеприимно, — уже не так ровно выдает Бледный. — Но я прощаю тебя; видимо, я пришел слишком рано. Тем не менее, мне нужно предупредить о том, что условия игры сменились по очевидным причинам.       Сначала Хозяин едва не смеется. Ахуеть, прощает он его. Все же эта карикатурность некоторых гостей — как Балетки, например, — его поражала именно этим. Так ведь послушаешь, и даже начинает казаться, что он неглупый, явно заинтересованный в искусстве и не прожигающий жизнь зазря, а потом начинаешь осознавать, что конкретно он стелит, так и не верится, что это на самом деле.       Просто сумасшествие.       А потом он понимает, что это все еще кошмарная реальность, в которой их обоих разделяет одна входная дверь, которая не станет Бледному преградой, если он захочет войти в дом. И смеяться уже не хочется. — Раз уж меньше двух гостей в твоем доме сосуществовать не может, то давай поступим так: если в мой следующий визит здесь появится третий мой человек, я войду.       Хозяин рефлекторно сглотнул. Майка неприятно прилипла к спине и он весь напрягся, понимая, что даже стараясь всеми силами не может скрыть то, как сильно напуган этой перспективой. Вспомнилось перекошенное ужасом лицо на оторванной голове солдата — не свое ли будущее Хозяин видел тогда в этих испуганных глазах? — Ты только не паникуй раньше времени, — хихикает Бледный, — не обязательно же, чтобы за этим следовало что-то плохое, верно? Тебе бы больше времени себе уделять сейчас, чем волноваться попусту. Это так. Дружеский совет тебе, Домовладелец.       Тут его лицо меняется и выражение его становится почти что ехидным. — Или ты можешь уделить его кому-то, кто носит твою вторую кожу как одежду.       Хозяин недоуменно выгибает бровь. Лишь спустя несколько секунд до него дошло, о ком конкретно говорил Гость: Юля все еще ходила в его вещах и в ближайшее время это точно не изменится. Ну, то есть Хозяин в принципе хотел бы, чтобы сняла она их только в более пикантной обстановке, но знать никому об этом было не нужно. — Тут все в моей одежде, — огрызается Домовладелец, сильнее сжимая в руках ружье.       Бледный понимающе кивает. — Может тогда и мне что одолжишь, раз такой щедрый? Или благодать только для тех, кому удалось пробраться к тебе под ребра? — почти смеется он. — Смотри, как бы такая открытость тебе боком не вышла.       Ответа от Хозяина он уже не ждет, скрываясь в ночи и оставляя после себя смрад и страх.

***

      Когда Юлю удалось успокоить и отправить в каморку, Домовладелец выдохнул с облегчением, планируя эту ночь никого не впускать, а просто хорошо отдохнуть.       И настроение, и самочувствие были паршивыми; в голове — ни одной позитивной или хотя бы нейтральной мысли, лишь желание забиться в укромное место и больше никогда ни с кем не контактировать и не выходить наружу. Подобное с ним происходило всегда после визита Бледного и сам Хозяин уже даже не пытался отрицать того факта, что причиной этому являлось не раздражение и не плохое предчувствие.       Правда была в том, что именно Бледного — не КЧС, не солнца, не ебанутых людей и гостей — он боялся до дрожи. Ничего, более опасного, чем эта тварь, он и вообразить не мог.       Однако стоит ему покинуть каморку, где напуганная Юля согласилась на чашку чая, как в дверь стучат, и он неожиданно быстро вспыхивает, посчитав, что это снова Бледный с его дурацкими шуточками. Сначала он даже не хочет идти и было идет дальше на кухню, чтобы потом вернуться к девушке, но стук повторяется. Соблазн снова проигнорировать силен и еще сильнее желание вернуться к Юле, которая, видя его испуг и чувствуя его дрожь, почему-то сама успокаивалась, но совесть и ответственность победили. Мужчина, не забыв прихватить дробовик, спешно двинулся к двери, звучно наступая на деревянный пол.       Он смотрит в глазок, уже ожидая увидеть знакомый ненормально большой силуэт, но по ту сторону двери оказывается какой-то несуразный неприятного вида мужичок, чем-то напоминающий Солнцеликого. Что от одного, что от другого исходила какая-то неприятная энергетика, но Солнцеликий хотя бы был абсолютно безвреден (не считая морального ущерба от его постоянного пиздежа и дебиловатых идей). Стоящий же на пороге человек выглядел просто неприятно.       Так, как выглядят плохие мужья и отцы, ага. Или в принципе плохие люди. — Есть кто дома? — спрашивает тот, и Хозяин закатывает глаза. — Брось, я же слышал шаги! — Чего тебе?       Он не ожидал, что прозвучит так… недружелюбно, но исправляться не стал. Стресс от прошедшего дня и ночи не мог не сказаться на нем, вынуждая снова закрыться в себе и потерять интерес к людям, но отказывать в укрытии без явных на то причин просто не мог. Насколько он людей не любил и не хотел видеть рядом с собой, настолько явственно и понимал, что это все равно нельзя назвать веской причиной обрекать кого-либо на смерть от гостей, солнца или параноиков.       Это было бы совсем жестоко и отвратительно. — А что же сейчас может попросить незнакомец на пороге чужого дома? Домовладелец, мне бы укрыться хоть на пару дней, — объяснился мужчина. — Здесь что делаешь?       Тот на мгновение сжал губы, но потом его лицо расслабилось. — Я тут в командировке был, когда вся эта херня с гостями и солнцем началась. В служебную квартиру не добраться, а с прошлым укрытием как-то не срослось. — Что случилось?       Через глазок невозможно разглядеть ни глаза, ни руки, ни хотя бы зубы. Надо будет его обязательно проверить. — Хозяин дома — типичный параноик! Надумал себе какой-то ереси и выгнал. Еще морду мне попытался набить! Вот я и ищу, где бы остановиться, пока Солнце не взошло. Не охота сгореть заживо, понимаешь?       Этого оказалось достаточно, чтобы Домовладелец сжалился. Нынешняя паранойя убийственна точно так же, как и гости — люди стали убивать друг друга, да даже своих же детей… так что все возможно.       Ладно. Пусть ночь побудет здесь, а днем он его осмотрит. Если не будет вызывать проблем, то у него получится оставить его на пару дней хотя бы. …ему повезет, если какой-нибудь агент КЧС не захочет его забрать в ближайшие дни. — Проходи, — говорит Хозяин, отпирая входную дверь. — Но тихо только.       Мужчина почти радостно прошмыгивает в темный дом, тихо бросая хозяину благодарности за «спасение моей шкуры, ха-ха!», пока тот запирал дверь. Обернувшись, он ожидал, что тот сам пройдет, куда ему надо, как это делали все другие постояльцы, но тот стоял на одном месте, явно чем-то увлеченный.       Глянув в ту же сторону, Хозяин понял, чем конкретно.       Или кем. — Ой, а ты тут с девчонками? — странно весело уточняет мужчина, не сводя взгляда с Юли, которая, привлеченная шумом, робко выглянула из-за двери своей каморки. Она нашла взглядом взгляд Хозяина и заметно подуспокоилась, но затем, увидев нового постояльца, резко закрыла дверь, всем своим видом давая понять, что это ее совсем не обрадовало. — Сестра или жена?       Хозяин невольно смутился. Было приятно от мысли, что кто-то мог подумать о романтической связи между ними, но слухи все же были лишними. — Ни то, ни другое, — сухо произносит он, делая шаг по коридору. Так… в кладовку нельзя, к Солнцеликому не надо, к малышке тем более, нервы Длинного жалко… можно подселить в кабинет к жизнерадостному мужчине в топике.       Новый постоялец вдруг оживляется: — О, уважаю! — говорит он и голос его такой маслянистый, что на нем можно жарить блины. — Зря времени не теряешь, это правильно. А то хули они все как это самое, да? Много психуют?       Хозяин недоуменно выгнул бровь. — Да никто тут не психует, все нормальные, — пожимает он плечами, заворачивая за угол. — Вообще зашибись, — протягивает новенький, расплываясь в улыбке. — Правильно, а то совсем поохуевали и забыли, зачем мужикам нужны.       Что. — Расскажи, зачем, — бесцветно произносит Хозяин, чем немного сбивает того с толку. — Для увеселения, домовладелец, — пояснил тот таким тоном, точно говорил с абсолютным идиотом. — А зачем ж еще их в дом пускать? Хоть на что-то сгодятся.       Он думает пару секунд. — Да и выбирать им не придется…       Хозяин останавливается между кухней и кабинетом, пустым взглядом вперившись в календарь. Он боялся этого с самого начала и, конечно же, блять, это случилось — он впустил озабоченного долбоеба в дом, где живут три женщины и маленькая девочка. Просто, сука, роскошно. — Я не принимаю такую валюту, — произносит он, наконец поворачиваясь к гостю. На секунду в его голове мелькает мысль о том чтобы прогнать его прямо сейчас, но он отгоняет ее — скоро рассвет, а он не хочет убивать кого-то за мудачество. За день ничего не случится. — К женщинам не заходи и не лезь — они тут укрытие ищут, как и ты. Узнаю, что доебывался — вышвырну.       Новичок неожиданно еще сильнее оживился. — Так у тебя их несколько тут?! — проигнорировал он посыл Хозяина. — Вот устроился!       Господи. Как их всех земля носит. Как они доживают до такого возраста и их при этом никто не убивает.

***

      Уже днем Хозяин успел тысячу раз пожалеть о том, что ночью сжалился и впустил странного мужика к себе домой. Внешне он был типичным диваноседом средних лет, у которого по идее уже должна быть абсолютно нелюбимая жена и минимум трое детей. На прямые же вопросы о семейном положении тот только отмахивался, бросив что-то о том, что жена как не жена, а дети — ее проблема, потому что семью он строить не собирался.       Сразу вспомнился отец, который тоже словно бы и не хотел семью, но почему-то женился и завел ребенка. Ребенка, от которого позже сам и отказался, как и вся остальная семья.       В общем, впечатление складывалось о новоявленном не самое благоприятное. Но это полбеды — в конце концов, почти о каждом своем постояльце хозяин был не самого радужного мнения. Проблема была в том, что новоявленный был просто невероятно заинтересован в представительницах прекрасного пола.       От близняшек он сразу получил от ворот поворот — курильщица на непонятные вопросы о своей личной жизни даже не то чтобы мужем пригрозила, а отправила в пешее эротическое, особо и не пытаясь проявлять дружелюбие. Пусть она была не строгой, а именно опекающей и устало заботливой, в данном случае она была очень твердо уверена в необходимости беседовать с новоявленным именно в таком тоне. И это сработало, но, возможно, именно потому, что помимо близняшек в зале ютился пожарный, одним своим видом отпугивая нежелательных визитеров, и Длинный, хмуро провожавший его взглядом. И как-то по нему сразу было видно, что он к любому спору уже давно готов.       Предчувствие было гадким, даже если ни один из признаков не подтвердился, и уже к вечеру первого же дня атмосфера в доме сильно ухудшилась. Постояльцы стали больше ворчать друг на друга, меньше выходить и однозначно неодобрительно косились на Домовладельца. Жизнерадостный мужчина буквально изменился за несколько часов — его доброе улыбчивое загорелое лицо застыло в гримасе, отдаленно напоминающей ту, которую сам из себя давил хозяин, когда присутствовал на семейных праздниках, перед которыми его знатно порол отец. И, хоть претензий никто ему в лицо не высказывал, было понятно, что измениться это может в любой момент. — …у него и жена ничего такая была, но видел бы ты его дочку! Там такая девка, ну просто сказка! — рассказывал о своем прошлом пристанище мужик, активно жестикулируя. — И спереди, и сзади — везде есть, за что ухватиться! А щебечет-то как, ну прям птичка! Ой, я таких уже очень давно не встречал!.. — Чудесно, — буркнул в ответ Домовладелец, силясь отвлечься на что угодно, лишь бы не слушать эти омерзительные россказни. Боже, почему именно его он выбрал в роли слушателя?       Чем он это заслужил?       Наверное, тем, что именно он принял решение впустить это ебло кривое и он же единственный, кто не сказал ему прямо отъебаться. — А тебе какие женщины нравятся? — прозвучал вдруг вопрос, от которого стало тошно. — Фотографий со свадьбы я у тебя не видел, кольца на пальце нет. Никому ж ничем не обязан, гуляй, с кем хочешь. Ну так что?       Он вздыхает очень устало, не веря, что у него реально спрашивают именно это. Интерес Длинного, например, ощущался иначе, и подразумевал именно любовные отношения, а здесь же у него на самых серьезных щах пытались уточнить, кого ему трахать нравится. Просто полный пиздец.       Он не успевает сказать, что это только его дело — дверь тихо открывается. — Ой, привет. Я, эм… я быстро, — звучит другой голос, и на него он реагирует позорно ярко, сразу уставившись на прошмыгнувшую на маленькую кухоньку девушку. Юля быстро проходит к раковине, чтобы вымыть чашку, с которой и пришла, и все это время он пытается держать себя в руках, чтобы не сказать чего-то глупого или лишнего.       И тем более чтобы не пялиться, хотя уже начал. — Привет, — отвечает он девушке, наконец, переводя взгляд на стену перед собой.       Она домывает чашку и ставит ее на место, а затем уходит. Через несколько секунд слышится, как закрывается дверь ее каморки, и только после этого звука на кухне снова становится оживленно.       Новый постоялец подходит к дверному проему, точно проверяя, куда Юлия ушла, а потом с совсем уже улыбчивым лицом глядит на Домовладельца.       Нет, нет, только не это! — Ебешь ее?       Он почему-то ждал расспросов о любви и всем таком высоком, но, видимо, забыл, что рядом был не Длинный, а этот озабоченный сперматоксикозник, потому что его прямо-таки поражает прозвучавший вопрос. Он резко разворачивается к нему, уставившись откровенно зло, и тот немного тушуется, не ожидая такой реакции. — Ты чего сейчас пизданул? — прошипел Хозяин, чувствуя, как кровь в жилах закипает. — Да чего ты бурчишь? — отвечает тот вопросом на вопрос. — Я ж поинтересовался, твоя это девка или нет. — Ты за языком следи, не у себя дома находишься, — напомнил Домовладелец. — И, повторяю: не лезь ни к кому. Вылетишь отсюда и не посмотрю, что день на дворе. Понял меня? — Ладно-ладно, понял тебя, — попытался сгладить углы постоялец. — Не ебешь, так не ебешь. Я ж поинтересовался просто, мало ли.       Он снова сел вразвалку, о чем-то призадумавшись. Хозяин не стал ничего спрашивать, продолжив методично начищать картошку для ужина. Прошло не менее десяти минут и он уже и забыл о разговоре, когда новенький снова подал голос. Заговорил он, правда, тише и не так радостно. — А ты этого… зачем пустил? Может, выгонишь нахуй?       Хозяин нахмурился, но взгляда не поднял. — Кого? — только и спросил он. — Педика этого, — еще тише проговорил мужик, кривясь так, словно одно это слово вызвало у него изжогу. — Еще и меня к нему подселил. Глиномес он ебучий.       Хозяин пораженно остановился, уставившись на постояльца так, словно у того прямо на его глазах выросла вторая голова. — С чего ты это взял?       Он на самом деле даже не разозлился сперва. Его мозг словно раковая опухоль заполнило тупое непонимание — как этот человек вообще может говорить своим ртом такую мерзость и при этом не испытывать ни капли стыда. То, как он относился к женщинам, как желал смерти абсолютно безобидному человеку — все это просто было словно несмешной утрированной шуткой. — А ты сам его будто не видел, — закатил глаза мужик, почти что снисходительно улыбаясь. — В шортиках, блять, в маечке сидит, ногу за ногу… Точно педик. — Тебе какое дело? — все еще не понимал Домовладелец.       Мужик покосился на него как на идиота. — Еще полезет, блять… знаем мы таких.       На последней фразе его лицо вновь скривилось и от этого Хозяин, даже сам того не понимая, хмыкнул. Ему вспомнился мужчина, поселившийся в его кабинете — то, как аккуратно он сложил вещи Хозяина после того, как высохли его собственные; то, как осторожно он стряхивал пепел от сигареты, чтобы он не разлетелся во все стороны; то, как старался принимать душ каждый день чтобы приятно пахнуть; то, как печально и по-доброму улыбался, говоря, что хочет для всех счастья. Мужик перед ним был заросшим, потным, обрюзгшим и лысеющим долбоебом, но при этом допускал мысль, что на него тут хоть кто-то позарится.       Уж за что, а за это ему переживать точно не нужно. — Тебе уж точно переживать не нужно, — словно вторя его мыслям, произносит насмешливый голос.       Хозяин оборачивается на своего жильца. Жизнерадостный мужчина стоял в дверном проеме, фривольно прислонившись к косяку. Он по-доброму улыбался, но теперь в улыбке этой что-то меняется, словно он действительно ожидает приказа уйти.       Но его не следует.       Наоборот, Домовладелец фыркает и качает головой. — А он может и не переживал, — говорит он насмешливо, продолжая нарезать овощи. — Надеялся, что хоть кто-то внимание обратит.       На секунду повисает молчание, а после атмосфера кардинально меняется, потому что новенький весь багровеет от возмущения, а симпатичный мужчина смеется, запрокинув голову. Он проходит к раковине, чтобы набрать воды, и почти нараспев произносит: — Извини уж, но мне нравятся женщины. А даже если бы и нет, то я бы все равно тебе и яйца понюхать не дал.       Последнюю часть он почти шипит, хоть с губ и не сходит улыбка. Хозяину отчего-то приятно видеть, как подобных новому постояльцу попускают и он, хоть и не хочет встревать, все равно слушает. — Да пиздишь, сука! — ожидаемо взрывается мужик. — Как петух в этих шортах! — А тебе-то что? — скучающе спрашивает мужчина, прислоняясь бедром к кухонной тумбе. — Нравится? — Соблазняется, — все же не выдерживает Хозяин, краем глаза замечая, как новенький еще сильнее надувается и краснеет.       Ему неожиданно весело, и он бы мог продолжить издевки дальше, но у мужика оказывается короткий запал и он, оскорбленный и униженный, подскакивает с места и хватает оппонента за грудки. Ну, вернее, пытается, потому что тот словно только и ждал этого, сразу же отпихивая грузное тело от себя.       По всем внешним признакам сейчас должна начаться драка, и Хозяин уже готовится угрожать дробовиком, чтобы никто тут не громил его кухню, но мужик больше не нападает — теперь, когда они оба на ногах, видно, что из них двоих менее высокий и спортивный однозначно он. Начнись драка, его бы скорее всего повалили меньше чем за минуту, так что вместо этого он орет словно раненый зверь: — Я девок люблю, блять! — из его рта брызжут капельки слюны. — Иди нахуй, пидарасище!       Жизнерадостный мужчина, уже тоже готовящийся к потасовке, расслабляется и фыркает. — Не правда, — говорит он удивительно спокойно. — Ты их, блять, ненавидишь.       И прежде, чем ему успевают ответить, он идет в сторону коридора. Уже выходя он заканчивает: — И они тебя тоже ненавидят.       Он уходит. Мужик не следует за ним, вместо этого направляясь в сторону ванной. Хозяину резко становится не весело.

***

      Что-то идет не так.       Остаток дня и вечер очень спокойные — никто не ссорится, новый постоялец не доебывается ни до Домовладельца, ни до его гостей. Хозяин делает обход, звонит по номерам, готовит, рисует с дочкой соседа, немного говорит со всеми, меняет постельное белье. Мужики повадились таскать у него пиво, поэтому он заказывает еще.       День заканчивается спокойно. Ночью курьер доставляет несколько банок Бобра Черни; за ним приходит какой-то то ли мафиозник, то ли уголовник, которого Хозяин не пускает — и так полон дом ебанутых. КЧС и Бледный щадят отшельничий домик и его Хозяин ложится спать, гадая, будут ли завтра новые признаки, ухудшение погоды, или новые причины для конфликтов.       Сон приходит к нему в ту же секунду, как он касается головой подушки, но уже спустя, кажется, мгновение, пропадает, как отошедшая с берега волна.       Хозяин медленно садится и оглядывается, не понимая, что происходит. На часах почти три ночи и он совершенно не знает, что конкретно его разбудило. Возможно, это был стук или одиночный выстрел; возможно ему просто приснилось что-то странное, что сейчас он не может вспомнить.       От жары хочется пить; мужчина поднимается и на ватных ногах бредет из спальни на кухню, но потом решает заодно проверить своих постояльцев. Он различает уже привычные похрапывания и сопение в зале и на кухне, прикладывает ухо к двери кабинета и слышит ровное дыхание Жизнерадостного мужчины. К Юле решает не идти — она плохо спит и может испугаться или не то подумать.       Он проходит мимо двери чулана и почти было открывает дверь ванной, когда его запоздало настигает странное предчувствие одновременно с тихим едва различимым стуком.       Спина покрывается гусиной кожей, хотя в доме жарко. Хозяин весь замирает, ощущая, как дыхание перехватывает чувство, которое он уже знал, которое появлялось каждый раз, когда гости убивали в его доме.       Не предчувствие, а острое не дающее прогнать себя чувство того, что прямо сейчас происходит что-то плохое.       Мысли мечутся в голове с дикой скоростью и за секунду до того, как со стороны кладовки раздается шум и едва различимый скулеж, он отбрасывает догадки и доверяется подсознанию.       Подсознание буквально орало: это ОН.       Хозяин едва не вышибает дверь кладовки. На мгновение его слепит слишком яркий после темного коридора свет, а потом он сам едва понимает, что видит, когда пелена ярости буквально застилает все вокруг.       Позже, когда он будет вспоминать открывшуюся перед ним сцену, в его голове не всплывает полной картины. Он будет словно собирать мозаику из кусочков образов, но так и не сможет составить ими полную картину. Впрочем, тех, что ему удалось найти, было достаточно: там были и руки, одна из которых заталкивала Юле в рот простыню, а другая — тянула вниз штаны с узких бедер; там было тело, почти наваливающееся всем весом на бедную перепуганную девушку; там был полутвердый член, который мужик на ходу попытался заправить обратно в трусы; там было перекошенное похотью лицо с совершенно безумным взглядом; в противовес ему там было белое-белое лицо Юли, с которого почти сошли синяки и на котором так хорошо были видны красные следы от чужих рук.       Хозяин делает шаг в кладовку с полным пониманием, что сегодня ночью в своем доме он будет убивать не гостя. Дробовик остался в спальне, но это не проблема — так, на самом деле, даже лучше, потому что так он точно не подарит этому ублюдку простую смерть. Так он точно вобьет ее ему прямо в череп.       Мужик не успевает ничего сказать в свое оправдание. На самом деле, он даже не успевает встать, когда чужие руки хватают его за уши и в лицо прилетает колено. Раздается громкий хруст и за ним — задыхаюшийся вопль боли. Мужик валится назад, звучно ударяясь затылком о стеллаж; нос его сломан и загнут влево, рот открылся, показывая переломанные передние зубы и разодранные осколками губы. Кашель вырывает наружу дикий поток крови, брызнувший на футболку, коробки с документами и пол. — Блять… — протяжный скулеж режет по ушам как нож по стеклу, — ну зачем…       Хозяин, уже готовящийся к тому, что мужик начнет оправдываться и извиняться, на секунду замер, чувствуя, как ярость в голове накаляется до бела. — Я говорил тебе, — сипит он не своим голосом. — И теперь я тебя убью.       Мужик глядит на него зло всего секунду — потом, когда до него, очевидно, доходит и то, как Хозяин на него смотрит, и то что он сказал, на его лице отражается почти что первобытный ужас. Такой же ужас Хозяин видел на оторванной голове солдата, убитого Бледным. Такой же ужас испытывал сам, когда высокий гость приходил к нему.       Такой же испытывали все, кто лицом к лицу встречали нелюдей, понимая, что щадить их никто не будет.       Злость дарит адреналин, адреналин дарит силу, и Хозяин действительно чувствует себя зверем, когда кидается вперед и валит человека перед собой навзничь. Рука того нелепо загибается за спину и хрустит под весом тела словно первый снег. По дому разносится крик.       Хозяин не чувствует, как бьет, хоть и видит, как кулаки врезаются в чужое лицо, как костяшки царапаются об обломки зубов, как постепенно пропадают черты и чужая внешность перестает быть узнаваемой, превращаясь в мягкое месиво из кожи, мяса и крови. Мужик все еще верещит и дергается, словно мучимый конвульсиями, и Хозяин давит рукой ему на горло, под мышцами и жиром чувствуя трахею и позвоночник. Он сжимает их, тянет на себя, заставляя человека приподняться над полом, а затем ударяет его весом об пол. Потом снова бьет кулаком. Потом повторяет снова и снова.       В какой-то момент чужая голова вдруг прогибается внутрь, становится мягкой словно тесто, и кулак проваливается дальше с мокрым звуком, больше не чувствуя преграды из плотно прилегающих друг к другу косточек черепа. Под проломленной головой уже огромная кровавая лужа; она подобралась к ногам, пропитав штаны и носки, но вызывает собой словно еще больший гнев.       Он хотел сделать ей больно. Он видел, что ей страшно; он не мог не знать, что женщинам больно и плохо, если их принуждают; он понимал, что делает это против ее воли, и надеялся, что она будет слишком напугана, чтобы рассказать. Или, возможно, он хотел сбежать после этого. Или убить ее, спихнув все на Гостей. Но это уже не важно, потому что за спиной раздается сдавленный крик ужаса и Хозяина хватают несколько пар рук, оттягивая подальше от тела. Он узнает голос Длинного и краем глаза замечает Жизнерадостного; видит, как одна из близняшек уже уводит из кладовки Юлю и как ошалело замирает на пороге Солнцеликий, в ужасе смотря на тело. — Ну еб твою мать, — ругается Длинный, едва им удается оттащить Хозяина в сторону. — Ты реально долбоеб или куда, блять?! Что за хуйня?!       Хозяин тяжело дышит. Ему почему-то кажется, что мужик еще не умер. Если не умер, то надо добить. И всех, кто помешает, тоже добить. — Он уже умер, успокойся, — в самое ухо говорит Жизнерадостный, словно слыша его мысли. — Все нормально.       Хозяин дико глядит на него, словно пытаясь понять, врет ли он, но в конце концов отступает, перестав вырываться и наконец расслабившись.       Вокруг происходит дикая суета. Длинный мельтешит из ванной в кладовку, таская тазики с водой и тряпки, Жизнерадостный оттирает кровь с пола и стен. Солнцеликий, очевидно, просто наконец завалил ебальник и был тише воды ниже травы. Общими усилиями они уже упаковали тело и сейчас оно неподвижно лежало в коридоре, откуда его потом планировалось выкинуть на улицу.       Сам Хозяин уже был оставлен всеми. Он сидел прямо на полу, прислонившись спиной к телефонной тумбе и просто смотрел на всеобщие усилия. Временами он поглядывал в сторону ванной, дверь в которую была приоткрыта и в которой одна из близняшек помогала Юле прийти в себя. Временами до мужчины доносились всхлипы и тихое бормотание, но он не пытался вслушаться.       Он и так знал, что Юля теперь будет его бояться. Он и так знал, что предал ее доверие, подверг риску и не пришел вовремя.       Он должен был выгнать его в тот самый момент, когда этот мудак только намекнул на что-то такое и… — Блять, нахуй он тут вообще нужен был?       Хозяин перевел взгляд вправо. Длинный обращался не к нему, но, видимо, его уже не волновало то, что и кто услышит. — Не знаю, — тише ответил ему Жизнерадостный. Вид его, правда, был совсем уж не веселый. — С самого начала было понятно, что он девушкам покоя не даст. — Да он и не давал вообще никому! Все рассказывал про хуйню свою.       Хозяин прикрыл глаза, слушая. Они оба явно были очень им недовольны и на самом деле он не мог их за это винить. Одно дело — гость, притворяющийся хорошим человеком, и совсем другое — изначально плохой человек, который всем портит кровь. — Да, он и мне говорил. Я еще и удивился, почему, зная, что он напал на женщину в предыдущем доме, Домовладелецего пустил и… — Что?       Вопрос сам собой сорвался с губ, Домовладелец даже не успел его обдумать. Постояльцы обернулись на него почти с изумлением, словно даже не предполагали, что он будет с ними говорить. — Что ты сказал? — повторил Хозяин после затянувшегося молчания.       Видимо, тон его голоса немного приструнил обоих недовольных. Они переглянулись и сникли, теперь выглядя скорее раздосадованными. — Что он напал на женщину. Ну, то есть он говорил, что она сама хотела и он полез к ней, пока муж и дочка на улице были… но судя по тому, что она стала кричать и звать мужа, ничего там добровольного и не было… — ответил Жизнерадостный. Он уже не смотрел на Хозяина, хотя тот сверлил его взглядом. — И поэтому его выгнали нахуй, — закончил за него Длинный.       Хозяин прикрыл глаза и сдал челюсти. — И ты об этом знал, — почти прошептал он, чувствуя как кровь снова закипает. - Вы оба, блять, об этом знали. И не сказали мне.       Его замутило. Тело после выброса адреналина было вялым и слабым, но он все равно чувствовал желание влепить каждому из них по затрещине. — Мы думали, ты знаешь, — попытался огрызнуться Длинный. Вышло у него это, правда, не очень, потому что, кажется, он и сам начал понимать, в чем конкретно ошибся.       Хозяин едва не подскочил. — Нахуй бы мне его пускать и оставлять, если он… — начал было Хозяин, но осекся.       По правде говоря, он уже был в настолько убитом и раздраженном состоянии, что хотел, действительно хотел, их двоих послать нахуй и выкинуть на улицу пусть даже за пять минут до рассвета, но отвлекся. Дверь в ванную комнату скрипнула и на порог вышла Юля. Лицо ее было красным и заплаканным, она куталась в новую кофту и шмыгала носом.       У хозяина защемило в груди и он отвел взгляд. Он ведь… он ведь не может отрицать, что в этом всем есть и его вина. Он обещал ей защиту и безопасность, а в итоге напугал, убил при ней и пустил в дом опасного человека. В этом даже не было смысла.       Почему он вообще это сделал?       Юля тихо подошла к нему, остановившись совсем рядом. Сбоку другие постояльцы продолжили работу, справедливо решив, что разговор обо всем можно отложить до лучших времен.       Хозяин уже был готов к тому, что Она скажет, что хочет уйти. Он даже не поднял на нее глаз, поэтому, когда ему в плечо уткнулась ее голова, он вздрогнул, вообще не понимая ничего. Прежде, чем он успел хоть что-то уточнить, до него донесся ее голос. — Спасибо, — произнесла она тихо, совершенно неожиданно прижимаясь плотнее, почти подлезая ему под руку, как подлезают бездомные кошки после того как приносишь им еды. — Я… я так испугалась… если бы ты не пришел, то…       Наверное, ему нужно было сказать что-то утешительное, но он не смог. — Прости, — вместо этого совершенно невпопад выпалил он, пытаясь только одним этим словом донести то, как ему жаль.       Раздается всхлип и девушка сильнее прижимается к нему. И, когда он осторожно приобнимает ее, а затем и прижимает к себе сильней, льнет в ответ, совершенно не выглядя напуганной.       Так что, да, с того момента, хоть некая неловкость между ними и осталась, Хозяин мог с уверенностью сказать, что все стало лучше.       И лучше настолько, что спустя пару дней в особенно жаркий вечер он, заглянув в холодильник и наткнувшись взглядом на две банки пива, решил, что не потеряет ничего, если просто предложит ей составить компанию и поговорить. Не то чтобы у него был план как-то расслабить ее или споить — совсем нет. Просто настроение было хорошее, пиво было холодное, Юля была улыбчива.       Когда она согласилась, он обрадовался. Когда они поболтали и выпили, он немного унял волнение. Когда она упомянула, что у нее было несколько неудачных отношений… ну, он постарался вынести из этого плюсы. В конце концов, это хотя бы значило, что ей нравятся мужчины.       Кстати о них. — Ты так и не помирился с Сергеем? — спросила девушка, облокотившись о стеллаж.       Хозяин поморщился. Длинный подходил к нему несколько раз с виноватым видом, но Хозяин не мог так просто отпустить и забыть. Да, он не был жертвой ситуации и если уж кто и мог обижаться, то это бала Юля, но… но он просто не мог смотреть на него, как прежде. Не когда от его беспечности и наплевательского отношения могли пострадать другие. — Нет. Не время, — честно отвечает мужчина, затем поворачиваясь. — Тебя это беспокоит.       Юля стушевалась и неловко поджала губы. — Просто было бы хорошо как раньше иногда общаться всем и… ну, ты понимаешь.       Она неловко отводит взгляд, точно сказанное ее смущало своей откровенностью. Она в целом-то до этого ничего подобного не говорила — что ей есть, по чему скучать, и что какие-то люди здесь ей симпатичны своими совершенно несимпатичными характерами — и всячески старалась избегать компаний.       Он помнит ее в самом начале. Помнит, как приходил, а она, забившись в угол чулана, нервно грызла свои ногти и так страшно тряслась, что становилась похожей на сбежавшего из психушки умалишенного.       Наверное, хорошо, что она появилась именно здесь. Ей становится лучше. Он делает все правильно. — Понимаю, — изрекает он в итоге. — Но теперь это тяжело.       Юля молчит, но он буквально чувствует, что она хочет что-то сказать в оправдание Длинного, но не решается, чтобы не испортить атмосферу.       Ох. Ладно. — И ты все равно хочешь, — продолжает он после короткой паузы.       Ответом послужил ни то слабый кивок, ни то неопределенный жест плечами, будто она сама не знает — он просто не понял, что из этого было спровоцировано нервозностью, а что было осознанны выбором. — Он не кажется злым, — постаралась девушка объяснить, старательно избегая чужой взгляд, словно боясь, что хоть что-то в ее словах или взгляде способно будет обидеть. — То есть… да, он меня пугал, потому что… выглядит так. Но потом я поняла, что… Знаешь, смотрю на него так же, как на меня смотрели другие. Коллеги с работы, покупатели. Или просто незнакомые люди. Наверное, он тоже замечает эти взгляды.       Она вздохнула.       На самом деле, это было ожидаемо. Сергей правда выглядел необычно за счет своего высочайшего роста — сам Домовладелец не видел настолько высоких людей вживую до их встречи, — и из-за этого же его руки, ноги и пальцы выглядели аномально длинными и тонкими, хоть и были по факту совершенно пропорциональны относительно его тела.       Признаться честно, Домовладельцу поначалу казалось, что он гораздо больше смахивает на гостя, чем…       Юля повернулась к нему, и их взгляды на секунду встретились — ее покрасневшие глаза смотрели в его, и он знал, что они одинаковы. — …но он говорил о поэзии и людях, и… я не знаю, как это правильно сказать, но… — снова отвернувшись, уже тише заговорила она. — Он тоже просто хочет, чтобы все было хорошо. И… и чтобы люди добрее были.       Хозяин кивает. Да, это похоже на Сергея. — …и чтобы весь этот ужас с гостями закончился. Чтобы не приходилось проверять друг друга. Страшно даже просто в зеркало глядеть на себя, вдруг ведь…       И тут он ее перебивает, выцепив из сказанного очень важный фрагмент. — Он тебе говорил про проверки? — спрашивает мужчина неожиданно для ситуации твердо, точно разговор резко перешел в допрос.       Юля застыла, будто бы пойманная в расплох, и очень медленно опустила взгляд на свои руки, снова принявшись расковыривать никак не заживающую ранку на пальце. — Да, он… — она запнулась, словно не зная, как правильно поднять гложущую ее тему, — он говорил, что ты всех проверяешь каждый день.       Хозяин кивнул, подтверждая это. Он сразу понял, что конкретно она имеет ввиду и о чем хочет спросить, но не стал торопить, в тайне надеясь на то, что она сама поймет, почему ее — только ее из всех побывавших в этом доме за последнее всему людей — он не проверял вообще. Быть может, теперь, когда они стали проводить больше времени вместе, когда он стал целенаправленно проявлять влечение и словесно, и физически, она допустит мысль, что он заинтересован в ней не как в потенциальной гостье или жертве обстоятельств.       Девушка замялась. Он скосил глаза, как бы невзначай посматривая на нее, и заметил, как она нервно теребит ногтем этикетку на банке пива. — А почему меня не проверяешь? — тихо уточнила она на выдохе, будто вкладывая в этот вопрос всю свою смелость.       Хозяин невольно хмыкает. Было бы здорово, если бы вещи стали проще и все происходящее дальше пошло как по маслу — потому что когда если не сейчас идеальный момент для признания? — но вместе с этим чувство трепета и любовного волнения пьянит и терять его прояснением отношений не хочется. Пьянит и чарует чувство напряжения, при котором между их телами электризуется и уплотняется воздух, а каждое новое слово может или оттолкнуть на невозможно далекое расстояние, или приблизить к черте до такой степени, при которой следующий шаг заставит их принять горизонтальное положение. В нем он бы, конечно, мог ее проверить — в нем он бы мог увидеть и намного больше, чем признаки гостя или их отсутствие, но, скорее всего, был бы слишком занят, чтобы придать им хоть какое-то значение. — Хочешь, чтобы проверил? — говорит он. Ему хочется звучать спокойно и почти шутливо, но голос его выдает, становясь хриплым и низким.       Девушка, к счастью или сожалению, воспринимает его слова как шутку. — Что? Нет! — она улыбается и Хозяин видит как розовеют ее щеки. — Мне просто интересно почему. Ты прямо с самого начала был уверен, что я не гостья?       Хозяин пожимает плечами и отпивает из банки. — Мне не хочется тебя лишний раз нервировать или пугать, — говорит он спустя пару секунд. — Приятнее, когда ты спокойна и в безопасности.       Он нервно сглатывает, ощущая, как в голове начинает образовываться мягкая пьяная пустота. Ему кажется, что его слова уже яснее некуда отражают то, что он чувствует, но девушка поворачивается к нему, выглядя сбитой с толку. — Почему? Ты же проверяешь других, — говорит она, впервые самостоятельно пытаясь поймать его взгляд. Еще секунду она сомневается, а потом все же говорит то, что и он, и она видели, но не обсуждали. — У меня же есть признаки. И глаза, и зубы, и ногти…       Хозяин искоса глядит на нее. Сначала на лицо, потом ниже. Во рту собирается слюна и он чувствует себя голодным и выжидающим.       Интересно, какое у нее будет лицо, когда она поймет? — Не хотел, чтобы ты оказалась гостьей. И чтобы переживала об этом тоже не хотел, — ответил он.       Пива остался последний глоток и он допивает его, запрокинув голову. Девушка хочет что-то еще спросить, но он опережает ее, наконец поворачиваясь к ней лицо и ловя ее взгляд. — Как думаешь, почему? — говорит он, чувствуя, как затылок горит и с губ не сходит нервная улыбка.       Длинный говорил, что ей вроде как нравится его серьезная сторона; Хозяин хотел бы сейчас предстать перед ней достаточно серьезным и в то же время обольщающим, но, скорее всего, он просто не умел специально так себя вести. И еще не умел контролировать свое воодушевление и волнение рядом с кем-то, кто ему был настолько симпатичен. Оставалось лишь надеяться на то, что он не выглядит сейчас полным дебилом.       Девушка глядит в его глаза — смотрит на все его лицо — и на секунду в ее взгляде мелькает понимание. Она пораженно моргает и шумно сглатывает, отворачиваясь и опуская взгляд на свои колени. — Я, — она запинается, голос ее дрожит, — я не знаю.       Хозяин смотрит на ее лицо — видит, как горят ее уши — и придвигается ближе.       Наверное, сейчас действительно самый подходящий момент для того чтобы показать ей. Ему кажется, что нет ничего более естественного для них сейчас, чем поцеловаться — не обязательно страстно и мокро — просто чтобы обозначить взаимность и желанность. Конечно, было бы лучше, произойди это в более романтичной обстановке и в более подходящем месте, но с учетом апокалептичноси внешнего мира первый поцелуй на берегу озера под луной не представляется возможным.       Когда их тела касаются друг друга, девушка дергается и сжимается. Он останавливается, боясь, что напугал ее, но дальше она не отстраняется и никак его не отпихивает, так что он справедливо решает, что она видимо… стесняется?       Он напирает сильнее и девушка вся горит, когда его рука касается ее бедра. Поцеловать ее в таком положении не получается никак и она совсем не хочет облегчать ему задачу. — Сказать? — спрашивает он намного тише, чем раньше.       Она шумно выдыхает. Ее стеснение и смущение настолько очевидны, что хоть как-то смягчить их не представляется возможным. Хозяин может это понять — в конце концов, она и не обязаны быть раскрепощенной и в тайне настолько страстной и жаждущей, чтобы самой наброситься на него. Конечно, ему бы хотелось этого — сейчас, потом и в любой день — но он отчетливо видел, что она была просто не такой.       Скорее всего, сам факт того, что он ей признаётся, уже смущает ее настолько, что она не может сказать ни слова.       Он тянет руку и осторожно убирает ей прядь волос, закрывающую алеющие щеки. От ее тела идет дикий жар и она вся сжимается, но Хозяин все равно тянется вперед, практически вжимая ее в угол кладовки своим телом, а затем приближается достаточно, чтобы, минуя лицо, осторожно поцеловать ее кожу за ушком.       Дрожь ее на секунду пропадает, кажется, как и все звуки в мире, и в эту неестественную обжигающую тишину Хозяин успевает сказать то, что и так им обоим уже предельно ясно. — Нравишься мне.       Наверное, пиво слишком сильно ударяет ему в голову. Возможно так же дело в том, что девушка теперь не просто его не отталкивает, а хватается рукой за его руку. Может быть все дело в том, что он просто очень долго хотел этого.       Он снова приближается, но на этот раз идет ниже, целуя тупой уголок ее челюсти. Потом спускается еще, ведя дорожку поцелуев по ее шее и буквально ощущая, как из головы уходят все мысли, оставляя на своем месте густой горячий кисель, медленно разливающийся от темечка по телу и конечностям.       Она безмолвна и неподвижна, точно статуя, но тело ее живое и горячее. Он хочет расцеловать всю ее бледную шею и ярко-алые щеки, хочет почувствовать ее губы своими, хочет прямо тут положить спиной на пол и сделать все, чтобы она обвила его шею своими руками. Чтобы поцеловала ответно, прижала к себе и попросила остаться.       Чтобы не хотела уходить сама — прямо сейчас, в этом углу, — а не оставалась на месте, потому что идти некуда.       В его голове признание в симпатии кажется недостаточным, и он хочет сказать ей очень многое. Что, например, она заняла его мысли сразу, как вошла в дом, что он готов защищать ее всегда и от всего мира, что она всегда будет им обожаема и любима.       Что личико у нее симпатичное, с миловидными чертами, и глаза больше. Что рыжий цвет волос ему нравится. Что она вся такая по-хрупкому худенькая, и ему хотелось бы быть ее большим и сильным защитником, в котором она так нуждается. Что он, в конце концов, готов пойти против всего мира, если он будет к ней враждебен.       Но сказать все это он не успевает; мужчина едва открывает рот, чтобы заговорить, когда дверь в кладовку беспардонно распахивается другим постояльцем без предупреждения. Юлия будто оживает, широко раскрытыми глазами уставившись на новоявленного, и лицо ее почему-то больше не кажется румяным.       Она будто… привычно для себя бледная. Снова. — Домовладелец, — обратился к нему пришедший Длинный. — Пожарный умер. Что с телом делать?       М-да… Не очень позитивное завершение беседы о чувствах.       Он тяжело вздыхает, кивнув Сергею, и снова поворачивается к девушке. Та старается не смотреть на него, потупив взгляд уже в пол, и этим своим видом она демонстрирует свое самое привычное перепуганно-разволнованное состояние.       Все испорчено. Блять. — Сейчас буду, — оповещает он, как бы намекая, что Длинный может идти. Но мужчина остался стоять в дверях, не спуская с него глаз, и это ни то непонимание ситуации, ни то недоверие раздражало.       Он напоследок мягко поглаживает плечо рыжей, а потом встает со своего места. Только после этого Длинный отходит в сторону, давая пространство, и мужчина следует к двери.       Застывает в проходе. Оборачивается к девушке.       Она все еще в этом углу, такая крохотная и беззащитная. Ее плечи дрожат, а лицо будто еще бледнее, чем обычно.       Ну не мог хоть при ней о таком не рассказывать?! Боже…