Солнечный мальчик

Неделю спустя Николай, терзаемый одновременно и надеждой, и страхом, отважился на отчаянный шаг. Под предлогом инспекции караулов он покинул дворец, сменил дворцовый мундир на простой, но элегантный сюртук и, замирая от волнения при каждом оклике часового, направился в указанный Жуковским дом у Летнего сада. Сердце его колотилось так, будто он шёл на штурм бастиона, а не на чаепитие. Каждый шорох казался ему угрозой разоблачения. Но никто его не узнал. Для мира он был просто молодым человеком с нервным, застенчивым лицом. Дверь открыл сам Василий Андреевич, в домашнем халате, с чернильным пятном на указательном пальце. — Николай! Вы пришли! — его лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой. — Входите, входите, не стесняйтесь. У меня, признаться, вечный творческий беспорядок. Кабинет был именно таким, каким его представлял Николай: повсюду книги — на полках, на столах, на полу. Бумаги, перья, папки с рукописями. Воздух пропах чаем и старыми фолиантами. — Присаживайтесь, — Жуковский указал на кресло у камина, сам принимаясь разливать чай по фарфоровым чашкам. — Я так рад, что наша уличная акробатика наконец привела к чему-то более цивилизованному. Расскажите о себе. Что вас привело в Петербург? Служба? — Да… служба, — с трудом выдавил Николай, чувствуя, как горит его лицо. — И как вам наш суровый северный город? Не скучаете по дому? — Нет… то есть, да… Иногда. Здесь… интересно. Жуковский мягко улыбнулся, видя его смущение. — Не принуждайте себя к разговору, Коля. Молчание — тоже искусство, но знаете... - его глаза хитро свернули в чате ламп, - мне всегда интересно мнение людей, не измотанных литературными спорами. Вот, к примеру, — он встал и взял с полки тонкий сборник, — Мой труд. Читали? Николай чуть не поперхнулся чаем. — Читал, — произнёс он, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — И что скажете? Не стесняйтесь, я не обижусь. Мне самому свои творения порой кажутся чересчур сентиментальными. Николай сделал глоток чаю, собираясь с мыслями. К собственному ужасу, он боялся провалиться в бездну восторженного лепета. — Я нахожу в них не сентиментальность, а… искренность, — начал он осторожно. — Особенно в балладах. Они… они как сон наяву. Там есть чувство, которого часто не хватает в жизни. Та самая… «родственная симпатия», я думаю... Он замолчал, испуганно глядя на Жуковского, не сказал ли он слишком много. Василий Андреевич смотрел на него с неожиданной серьёзность, даже его игривость куда-то испарилась. — «Родственная симпатия»… — тихо повторил он. — Да. Это очень точное… В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге возникла энергичная фигура Александра Пушкина. — Василий! Ты не поверишь, что сейчас… — он замолк, увидев гостя. Его быстрые, всевидящие глаза с любопытством окинули смущённого Николая. — О! Прошу прощения. Я не знал, что у тебя посетитель. — Входи, входи, Саша, — вздохнул Жуковский, было видно, что он немного раздражённо его вторжением. — Коля, это мой друг, Александр. Александр, это Николай. Мы… столкнулись с ним в саду. Буквально. Пушкин, чьё любопытство только возросло, широко улыбнулся. — А-а-а! — протянул он с неподдельным восторгом. — Так это и есть тот самый солнечный мальчик, в чью честь сочиняются сонеты? Очень приятно! Александр Сергеевич Пушкин. Николаю показалось, что пол уходит из-под ног. Он побагровел до корней волос. Рядом с ним покраснел и Жуковский. — Александр, ради Бога! — воскликнул Василий Андреевич с несвойственной ему суровостью. — Думай, что говоришь! — Но это же правда! — не унимался Пушкин, наслаждаясь эффектом. — Я же видел те строчки! «…и кудри его, как сполохи заката…» — Александр! — голос Жуковского стал стальным. — У меня есть важное дело к издателю Крашенинникову. Не мог бы ты отнести ему эту рукопись? Сию же минуту. Он сунул ошеломлённому Пушкину в руки первую попавшуюся папку и буквально вытолкал его из кабинета, захлопнув дверь. В наступившей тишине было слышно лишь сконфуженное дыхание Николая и тяжёлый вздох Жуковского. Василий Андреевич вернулся к креслу, смущённо потирая переносицу. — Простите его, Николай. Александр — гений, но у него совершенно нет чувства такта. Он… любит пошутить. — Ничего, — прошептал Николай, не в силах поднять глаз. — Это очень лестно. Наступила пауза, но на этот раз она не была неловкой. Она была наполнена каким-то новым, трепетным пониманием. — Вы знаете, — тихо начал Жуковский, глядя на огонь в камине, — то, что вы сказали о «родственной симпатии»… это, пожалуй, самое важное, что я пытаюсь поймать в слова. Часто кажется, что пишешь в пустоту. Что твои слова — это просто буквы на бумаге. А потом встречаешь человека, который видит между ними и понимаешь, что это и есть то самое чудо. Николай медленно поднял на него глаза. Страх постепенно уступал место чему-то другому — теплу, исходящему от этого человека. — Ваши слова - они не в пустоту, — сказал он твёрже. — Они для тех, кто ищет. Кто одинок. Жуковский посмотрел на него, и в его взгляде было столько благодарности и внезапной нежности, что у Николая снова перехватило дыхание. — Спасибо, Коля, — просто сказал Василий Андреевич. — Вы не представляете, как важно это слышать. Пусть даже от случайного, хоть и прекрасного, незнакомца. Они просидели ещё час, разговаривая уже о простых вещах — о погоде, о видах из окна, о книгах. Николай постепенно расслаблялся, его ответы становились длиннее, а смех — естественнее. Он ловил каждое слово, каждый взгляд Василия, храня их в глубине сердца как драгоценные камни. Уходя, он уже знал, что это не последняя их встреча. И в его душе, строгой и дисциплинированной, расцветала новая, трепетная и запретная надежда.

***

Возвращаясь во дворец, Николай чувствовал себя так, словно парил над землёй. Слова Жуковского, его доверительный тон, та лёгкость, с которой они говорили о самом сокровенном — всё это кружило голову. Он застал Александру Фёдоровну в будуаре. Она, укутавшись в шелковый плед, читала книгу. — Ты сияешь, мой друг, — заметила она, откладывая книгу. — Удачный день? Николай присел на край кресла около неё, всё ещё не в силах сдержать улыбку. — Можно сказать и так. Я встречался с одним интересным человеком. Мы говорили о литературе. — О! — лицо Александры озарилось. — Мой учитель, Василий Андреевич, тоже в последнее время необычайно оживлён. Всё время куда-то порывается уйти после урока, будто боится опоздать на свидание. — Она лукаво улыбнулась. — Он такой забавный, когда пытается быть пунктуальным. Вечно всё теряет, вечно витает в облаках. Николай слушал, и его сердце билось чаще. Он ловил каждое слово о Жуковском, как будто они были драгоценными камнями, которые ему тайком передавали. — Он тебе нравится? Как учитель? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал просто заинтересованно. — О, да! — воскликнула Александра. — С ним совершенно не страшно делать ошибки. Он никогда не поправляет резко, а всегда так… мягко подводит к правильному варианту. И он читает стихи… Николай, ты бы слышал, как он читает! Это не чтение, а настоящая музыка. У него такой голос… тёплый, спокойный. После его уроков всегда остаётся такое светлое, немного грустное чувство, как после хорошей баллады. Она говорила с таким искренним энтузиазмом, что Николаю вдруг стало до боли завидно. Завидно, что она может так просто и открыто наслаждаться его обществом, его голосом, его вниманием. Что для неё он — просто прекрасный учитель. А для него… — Да, — немного сдавленно произнёс Николай. — Он, должно быть, прекрасный педагог. Александра заметила лёгкую тень на его лице. Она наклонилась к нему и положила свою маленькую руку на его ладонь. — Что-то случилось? — Нет, ничего, — он глубоко вздохнул и повернулся к ней. — Просто я рад, что тебе хорошо. Что у тебя есть такой друг здесь. Она смотрела на него с нежностью, а затем её взгляд стал серьёзным, глубоким. В её глазах появилось что-то новое, какая-то тайна. — У меня есть кое-что ещё, что делает меня счастливой здесь, — тихо сказала она. — Что-то очень важное. Николай вопросительно поднял бровь, на что Александра отвела глаза, и на её щеках выступил лёгкий румянец. Она медленно взяла его руку и мягко прижала её к своему ещё плоскому животу. — Здесь, — прошептала она, и голос её дрогнул от счастья и волнения. — У нас будет ребёнок, Николай. Мир замер. Все мысли о Жуковском, о поэзии, о ревности и восторге — всё разом улетучилось из его головы. Он смотрел на её руку, прикрывающую его ладонь, и не мог вымолвить ни слова. Сквозь тонкую ткань платья он словно чувствовал тихое, пока ещё неведомое биение новой жизни. — Ребёнок? — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим. Она кивнула, сияя сквозь слёзы. — Да. Наш ребёнок. Он медленно, почти благоговейно опустился перед её креслом на колени и прижался лицом к её рукам. Всё его существо переполняла какая-то новая, незнакомая, всепоглощающая любовь и чувство колоссальной ответственности. Он был мужем. Он скоро станет отцом. В эту минуту он забыл, что он Великий Князь. Он был просто мужчиной, который узнал, что его жизнь изменилась навсегда. И где-то там, за стенами дворца, был другой человек, поэт, чьи слова помогли его сердцу остаться достаточно мягким, чтобы принять эту новость не как долг, а как величайший дар.

***

Прошёл почти месяц, прежде чем они снова смогли встретиться. На этот раз Николай вошёл в кабинет Жуковского не как застенчивый юноша, а как человек, несущий в себе важную, сокровенную тайну. После последних событий он чувствовал себя иначе — старше, ответственнее. Василий Андреевич встретил его всё той же тёплой, немного рассеянной улыбкой. — Коля! Я уже начал думать, вы забыли дорогу к моему скромному пристанищу. Проходите. Я как раз хотел вам кое-что показать. Поэт взял со стола новую, ещё пахнущую типографской краской книгу и с лёгким смущением протянул её Николаю. — Мой новый сборник. Первый экземпляр. Я хотел, чтобы он был у вас. Николай взял книгу с почти благоговейным трепетом. На обложке золотом было вытеснено: «В. А. Жуковский. Стихотворения». — Спасибо, — его голос дрогнул. — Это большая честь. Они пили чай, разговор тек неспешно. И вот, после небольшой паузы, Николай, глядя на пламя в камине, произнёс: — Вы спрашивали в прошлый раз, что нового в моей жизни, и знаете… У меня… у нас будет ребёнок. Моя супруга ждёт ребёнка. Жуковский всплеснул руками, его лицо озарилось искренней радостью. — Коля! Это прекрасно! Поздравляю вас от всей души! Это же такое чудо! — затем он слегка понизил голос, с улыбкой добавил. — Знаете, моя ученица, великая княгиня Александра Фёдоровна, тоже ждёт ребёнка. И императрица Елизавета Алексеевна тоже. Кажется, сама природа благословляет императорский дом и всю Россию. Он покачал головой, и в его глазах появилась тень задумчивости и лёгкая грусть. — Я искренне надеюсь, — тихо сказал он, — что хотя бы ваши дети будут защищены. Что они будут воспитаны в безопасности и… любви. Слово «любовь» он произнёс особенно мягко. И в этот момент Николай вздрогнул, будто от прикосновения раскалённого железа. Он отвёл взгляд, сжав пальцы так, что кости побелели. Перед его глазами встала стена в холодном классе Михайловского замка, и он снова почувствовал резкую боль, когда его голова с силой ударилась о штукатурку. Услышал хриплый голос учителя: «Будешь знать, как не слушаться!» Жуковский, заметив его резкую перемену, нахмурился. — Коля? Вы в порядке? Николай с трудом выдохнул. Он не планировал говорить этого. Никогда и никому. — Безопасность… — его голос прозвучал хрипло и глухо. — Любовь… Меня в детстве били. Головой об стену. За неправильно решённую задачу. Били по рукам. За не ту интонацию. За всё. Он рискнул поднять глаза на Жуковского, ожидая увидеть жалость, неловкость или недоверие. Но увидел не это. Он увидел в глазах поэта… понимание. Глубокую, пронзительную боль узнавания. Василий Андреевич медленно отставил свою чашку. Его лицо стало строгим и печальным. — Меня не били, — тихо начал он. — Со мной были вежливы. Мне давали образование. Но я был незаконнорожденным. Воспитанником в чужой семье. Я жаждал «родственных симпатий», как вы это точно назвали, а получал… снисхождение. Я чувствовал, что я — чужой. Всю жизнь. Это тоже своего рода стена, Коля. Только невидимая. Они сидели молча, и тишина между ними была густой и тяжёлой, но в ней не было неловкости. В ней было совместное бремя. Николай, никогда никому не признававшийся в этом, с удивлением чувствовал не стыд, а облегчение. А Жуковский, всегда скрывавший свою боль под маской иронии, видел перед собой не случайного знакомого, а родственную душу. — Мы с вами, кажется, выросли в разных мирах, — наконец проговорил Николай, — но под одними и теми же холодными звёздами. Жуковский смотрел на него с новым, изумлённым чувством. Барьер рухнул, обнажив что-то гораздо более реальное и хрупкое. — Боже мой, — прошептал он. — Как мы оказались близки, и как же это… несправедливо. Он вдруг встал, подошёл к небольшому шкафчику и достал оттуда затемнённую стеклянную бутыль с вишнёвой настойкой и две маленьких стопки. — Знаете, Коля, — сказал он твёрдо, возвращаясь к столу, — чай — это для светских бесед и поэтических мечтаний. Но для таких разговоров… для таких разговоров нужно что-то покрепче. Вы не против? Он налил рубиновой жидкости в стопки и протянул одну Николаю. Их пальцы соприкоснулись. — Выпьем, — предложил Жуковский, и в его глазах было не привычное лукавство, а серьёзность и глубокая человеческая теплота. — Выпьем за то, чтобы стены, которые строят вокруг детей, были только на картинах, а в жизни пусть будут только открытые двери. Николай взял стопку. Их взгляды встретились над стеклом — полные взаимного понимания, боли и рождающейся в этом огне настоящей, глубокой дружбы. — За открытые двери, — тихо, но твёрдо сказал Николай. И они выпили.