Солнечный мальчик

Их следующая встреча произошла спустя всего несколько дней. Вновь в зимнем саду. Николай, измученный дворцовым церемониалом и тоской по простому человеческому общению, искал уединения. Он сидел на скамейке, затерявшейся среди цветов и папоротников, и смотрел, как заледенелое стекло купола рисует причудливые узоры. Шаги, легкие и быстрые, заставили его обернуться. Это был он. Жуковский, снова куда-то спешащий, с охапкой книг и конспектов в руках. Увидев Николая, он резко остановился, и на его лице расцвела та самая тёплая улыбка, от которой у Николая перехватывало дыхание. — Николай! Наше место силы, — он с облегчением опустил тяжёлые книги на соседнюю скамейку. — Я уже думал, вы растворились, как мираж. Или я вас так напугал в прошлый раз своим пьяным нытьем. — Нет! — слишком быстро выпалил Николай, вскакивая. — Ничего подобного! Просто… служба, - он неловко опустил взгляд. — Вечная история, — вздохнул Жуковский, подходя ближе. Его взгляд скользнул по лицу Николая и задержался на темных кругах под его глазами. — Вы выглядите уставшим. Совсем побледнело мое солнышко. Тяжелые времена? Николай мог только молча кивнуть, пойманный в ловушку пристального внимания. Он чувствовал себя натянутой струной, готовой лопнуть от одного прикосновения. И это случилось. Василий Андреевич, движимым порывом нежности, поднял руку и легко, кончиками пальцев, коснулся его щеки. Это было мимолетное, почти отеческое прикосновение, но для Николая оно стало ударом молнии. — Вам бы отдохнуть, — тихо проговорил Жуковский, и его голос прозвучал как колокол в оглушительной тишине, наступившей в мире Николая. Земля ушла из-под ног. Время остановилось. В ушах зазвенело, а по спине пробежали мурашки. Он ощутил жар от тех самых пальцев, что писали строки, усмирявшие его тоску, и холодный ужас от осознания, что это прикосновение — величайшая крамола. Он, Великий Князь, замер от прикосновения поэта, который видел в нем лишь «милого мальчика». Николай не дышал. Его сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. Он видел только глаза Жуковского — близкие, теплые, наполненные неподдельной заботой, и в них отражался он сам: испуганный и совершенно беззащитный. Жуковский почувствовал, как резко замер его «Коля», как вспыхнули его щеки, и смутился сам. Он медленно отвел руку. — Простите, — смущенно пробормотал поэт, отступая на шаг. — Это я... Это моя вечная рассеянность. Я забываю о приличиях. Николай наконец судорожно вздохнул. Всё внутри него кричало: «Вернись!». Хотелось схватить эту холёную руку и прижать обратно к своей щеке, но он лишь прошептал, и голос его был сиплым от эмоций: — Ничего… Все в порядке. Между ними повисло напряженное, сладкое и мучительное молчание. Воздух трепетал от невысказанного. Николай чувствовал, что если он сейчас не уйдет, то совершит что-то непоправимое — например, упадет перед поэтом на колени и признается во всем. — Мне пора, — выдохнул Николай и сделал шаг назад, что больше было похоже на бегство. — Меня ждут. Он развернулся и почти побежал по гравийной дорожке, не оглядываясь, чувствуя на своей щеке жгучее пятно прикосновения. Это было клеймо. В его голове стучало только одно: «Он коснулся меня. Он коснулся меня». Жуковский так и остался стоять посреди кустов и пальм, смотря вслед с легкой грустью и смутным беспокойством в сердце. Он и не подозревал, что только что прикоснулся не к простому служащему, а к члену императорский семьи, и что оно отозвалось в душе юного князя огоньком пламенной надежды.

***

Ночь. Единственное время, когда Николай Павлович Романов мог позволить себе погрузиться в мир грез, где не было ни дворцовых интриг, ни давящего груза династии. Во сне его кабинет был залит лунным светом из-за окна, а за широким дубовым столом сидел не поэт, а соблазнительный призрак. Глаза Жуковского обычно полные грусти, здесь пылали страстью. «Ваше Высочество, — шептал он во сне, приближаясь, и его голос был как бархат, — вы позволите?» «Позволяю всё», — отвечал внутренний голос Николая, и его собственные руки во сне тянулись к темным кудрям, чтобы притянуть эти губы к своим. Каждый раз после таких снов он просыпался с бешено колотящимся сердцем, в холодном поту, с мучительным стыдом и тоской. Он ворочался в кровати, ведя внутренние диалоги с тем, кого не смел желать наяву. «Василий, если бы ты знал…» «Что, мой солнечный мальчик?» — спрашивал воображаемый Жуковский, ласково касаясь его лба. «Что я… что я тебя…» «Любишь? — подсказывал ему призрак. — Но это же прекрасно. Разве любовь может быть преступлением?» «Для меня — да», — с горечью отвечал сам себе Николай и глубже зарывался лицом в подушку.

***

Реальность была куда суровее и прозаичнее снов. У Александры Фёдоровны родился сын. Александр. Николай, глядя на крошечное личико, испытывал не только умиление, но и леденящий ужас ответственности. Он клялся себе, что этот ребёнок никогда не узнает ни унижений, ни побоев, ни одиночества. Он будет любим. Всегда. Николай с трепетом держал на руках малютку и чувствовал слезы счастья на своих щеках. Но всё хорошее рано или поздно заканчивает. Как северный ветер с моря в его мирную жизнь врывается другой Александр. Александр Первый. Император.

***

Кабинет императора Александра I тонул в сумерках. Лишь два канделябра на массивном столе отбрасывали трепетный свет на лицо государя, делая его черты еще более отрешенными. Николай, сидевший напротив, чувствовал себя скованно. Такие приватные беседы с братом-императором были редкостью и всегда несли на себе отпечаток чего-то значительного. — Ходи конем, — тихо сказал Александр, глядя на шахматную доску. — Ты всегда слишком прямолинеен в атаке, Николай. Все твои фигуры идут в лоб. Иногда нужно действовать окольными путями. — Я солдат, Ваше Величество, — с холодной учтивостью ответил Николай. — Прямолинейность — моя добродетель. Александр вдруг с раздражением отодвинул шахматную фигуру. — Ради Бога, брось эти «Ваше Величество»! Хоть на час забудь, что ты великий князь, а я – император. Мы братья. Или, по крайней мере, могли бы ими быть. Николай удивленно замолчал. Эта внезапная теплота была непривычна и тревожна. Александр откинулся на спинку кресла, его взгляд унесся куда-то в прошлое. — Помнишь отца? Его буйный нрав… А Константина? Вечно готового взорваться, как пороховая бочка. А мы с тобой… мы другими. Ты — мой маленький солдатик, — тихо вздохнул Император. — Я всегда завидовал твоей определенности. Твоей семье. У тебя есть Александра, теперь ещё сын. Простой, понятный человеческий очаг. У меня же… – он горько усмехнулся, омрачненный собственными мыслями. — Елизавета Алексеевна так и не подарила мне наследника, а второй брак невозможен. Николай смущенно молчал, не зная, что сказать. Он никогда не слышал, чтобы брат был настоль откровенен. — Скоро многое изменится, Ника, — Александр произнес это так тихо, что слова едва долетели. – Тучи сгущаются, и мне приходится принимать решения, о которых узнают гораздо позже. Он передвинул ладью, не глядя на доску. Его мысли были далеко отсюда. — Брат Константин окончательно отрёкся от престола. Его решение непоколебимо, — голос императора был бесстрастен. — Если в ближайшее время у меня не родится сын, престол перейдёт к тебе. Николай застыл, не в силах пошевелиться. Его мир, выстроенный по строгой иерархии – Александр, потом Константин, а уж потом он, Николай, – рухнул в одно мгновение. Перед глазами пронеслись годы жизни при дворе, где он был простым солдатом, солдафоном, мужем Александры, отцом Александра, подданным империи. Вся его жизнь, все его место в системе… — Это шутка? — выдавил он, и голос его сорвался. Но лицо Александра было серьезным, даже скорбным. — Нет. Это самая горькая правда. Константин не хочет трона. Он никогда его не хотел. Александр тихо поставил шах королю Николая на доске. Фигура стояла в ловушке, окруженная со всех сторон. — Согласно новому манифесту о престолонаследии, который будет обнародован после моей смерти, следующим императором станешь ты, Николай. Комната поплыла. Он? Император? Это было невозможно, немыслимо, кощунственно. – Но матушка… – бессвязно пробормотал он. – Она… она никогда… – Мнение нашей матери, – голос Александра стал твердым и холодным, как сталь, – мне безразлично. Она не смогла как следует позаботиться ни об одном из своих детей. Её мнение мало меня волнует. В этот миг, под грузом невероятного откровения, в памяти Николая с болезненной четкостью всплыло то, что он годами старался забыть. Не просто игнорирование. Не просто холодность. А вспышка бешенства, сильные руки, вцепившиеся в него, и резкий удар затылком о стену. За что? За нерешенную задачу? Он уже не помнил за что. Помнил только всесокрушающий страх и боль. Он смотрел на Александра широко раскрытыми глазами, в которых читался животный ужас и полное непонимание. Он больше не был не великим князем, не солдатом. Он был тем маленьким мальчиком, которого бьют за какую-то никому не ведомую провинность. Николай не мог вымолвить ни слова. Он сидел, глядя в пустоту, сжимая подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели. Шахматная доска с ее бессмысленной игрой, брат, требующий от него выполнение долга, и страшное, неотвратимое будущее, нависшее над ним, как гильотина.

***

Слова Александра были смертным приговором. Даже хуже. Весь мир вокруг сузился до ледяного кома в груди. Ужас парализовал его. Он не помнил, как очутился на улице, ноги сами понесли его к единственному месту, где он мог найти хоть каплю утешения. Дверь открыл сам Жуковский, в домашнем халате и с пером за ухом. — Коля? Боже, что случилось? — его лицо сразу помрачнело при виде бледного, растерянного юноши на пороге. Николай не мог говорить. Он вошёл внутрь и без приглашения рухнул в ближайшее кресло, спрятав лицо в дрожащих ладонях. — Коля, милый мой, что-то случилось? Служба? Семья? — Жуковский сел напротив, касаясь его колена. — Вы можете мне довериться. — Не могу, — хрипло выдохнул Николай. — Не могу говорить. Просто… не уходите. Пожалуйста... - его голос надрывался. Жуковский молча кивнул, встал и принёс ту самую бутыль с вишнёвой настойкой. Он налил две полные стопки. — Выпей. Иногда молчание — лучшее лекарство, а градусы помогают его перенести. Они выпили. Николай пил жадно, большими глотками, надеясь, что алкоголь сожжёт ледяной ком страха внутри него. Он не говорил ни слова - Жуковский не спрашивал. Василий просто сидел рядом, изредка доливал ему и наполнял тишину своим спокойным присутствием. Напился Николай очень быстро. Сознание поплыло, границы реальности размылись. Даже страх на время отступил, уступив место размягченной, пьяной нежности. Он смотрел на Жуковского сквозь пелену слез и хмеля и видел не поэта, а самого настоящего ангела-утешителя. — Вы так… добры ко мне, — с трудом выговорил он, язык его уже плохо слушался. — А к кому же еще? — мягко улыбнулся Василий. Николай вдруг накренился и обнял его, прижавшись груди. Он чувствовал запах чернил, книжной пыли и чего-то неуловимо родного. — Не уходите, — пробормотал он, его веки уже смыкались. — Коля, ну что вы… — Жуковский попытался мягко высвободиться, смущённый такой откровенностью. — Вам нужно домой. — Нет! — это было почти детское, испуганное упрямство. Николай только крепче вцепился в его халат. — Только не домой. Там… там страшно. В его голосе была такая искренняя, неприкрытая боль, что Жуковский сдался. Он вздохнул и погладил его по спутанным рыжим волосам. — Хорошо, хорошо. Оставайтесь. Спите тут. Он попытался уложить его на кровать, но Николай не отпускал, продолжая держаться за него, как утопающий за соломинку. Борьба длилась недолго. Силы оставили Николая, и он погрузился в тяжёлый, пьяный сон, всё ещё обнимая Жуковского за талию и прижимаясь к нему щекой. Василий Андреевич неловко застыв в неловкой позе. Он смотрел на спящее лицо юноши, гладил его влажные от слёз волосы и чувствовал, как сердце сжимается от какой-то щемящей, неизведанной нежности. Он не понимал, что творится в душе этого «мальчика», но видел бездну отчаяния, в которой тот находился. Осторожно, чтобы не разбудить, он устроился поудобнее, позволив Николаю остаться в своих объятиях, пока за окном медленно светало — новое утро, которое принесет с собой страшную правду.

***

Николай спал тревожно, в плену хмельных сновидений и неожиданного тепла. Во сне его губы коснулись мягких темных волос, и он прошептал что-то бессвязное, глупое и нежное, спутанное обрывками стихов и детским лепетом утешения. Вырвал его из объятий Морфея резкий, настойчивый стук в дверь. Он мгновенно сел на кровати. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько. В слабом утреннем свете он увидел, как Жуковский, уже одетый, с обеспокоенным лицом, пошел открывать настойчивому посетителю. В дверях стоял человек в строгом мундире, с холодными, всевидящими глазами и непроницаемым выражением лица. Николай узнал его мгновенно: генерал-лейтенант Бенкендорф, главный жандарм империи. — Василий Андреевич, — голос Бенкендорфа был ровным, без эмоций. — Он здесь. Жуковский, ничего не понимая, нахмурился. — Кто «он»? Что значит этот визит в столь ранний час? — Позовите князя, — настаивал Бенкендорф, не удостаивая объяснениями. Непонимание на лице Жуковского сменилось на легкую язвительность. Он знал Бенкендорфа как умного собеседника, но сейчас тот вел себя странно. — Александр Христофорович, вы, видимо, тронулись умом с вашей работой. Какого князя? У меня тут только книги да недописанные строфы. Или вы решили арестовать одну из моих муз за вольнодумство? Николай, услышав голоса, все понял. Холодный ужас пронзил его хмельное тело. Он быстро, дрожащими руками, стал поправлять мятую одежду, пытаясь придать себе вид если не достойный, то хотя бы не совсем позорный. — Ваше Высочество! — раздался у двери резкий, металлический голос Бенкендорфа. — Мы знаем, что вы здесь. Император Александр Павлович требует вашего немедленного присутствия. Слова «Ваше Высочество» прозвучали для Жуковского как удар грома. Он замер, уставившись на Бенкендорфа, потом медленно, очень медленно обернулся к коридору, где уже появился Николай. Он вышел пристыженный, бледный, с трясущимися руками, но с высоко поднятой головой. На нем была та же самая одежда, что и вчера, помятая, но даже в таком виде в его осанке, во взгляде было нечто неуловимо царственное. — Бенкендорф, — голос Николая был хриплым, но в нем уже звучали нотки привычной власти. — Вы могли бы и подождать за дверью. Я уже иду. — Ваш брат-император вне себя, — холодно парировал Бенкендорф. — Вам следовало бы подумать о последствиях ваших… ночных выходок. Николай лишь фыркнул, отводя взгляд. В этот момент его глаза встретились с глазами Жуковского. Василий Андреевич стоял неподвижно, как статуя. Его лицо было белым как мел. Он смотрел на Николая, и в его взгляде был не ужас и гнев, а полное, абсолютное, ошеломляющее непонимание. Рухнула вся картина мира. Его «Коля», его «солнечный мальчик», его одинокий, пьяный, несчастный юноша, который нуждался в утешении… был Великим Князем. Той самой бездной власти, от которой он, Жуковский, всегда инстинктивно отстранялся. Николай видел этот взгляд. Он видел, как рушится всё и был уверен, что сейчас в этих глазах вспыхнет ненависть, отвращение и страх. Он молча, с горькой покорностью, направился к выходу, проходя мимо окаменевшего поэта. И тут Жуковский нашел голос. Он крикнул ему в спину, и в его голосе не было ни почтительности, ни страха — только чистая, незамутненная ярость и боль обманутого доверия. — Николай! Романов обернулся. Жуковский стоял, скрестив руки на груди, и его поза была вызовом всему дворцовому этикету. — Не забудьте, — произнес он четко и ясно, — что вы задолжали мне объяснения. Николай, потупив взгляд, хотел было пробормотать что-то вроде «Простите меня, Василий Андреевич…», но Жуковский резко перебил его, тон его смягчился, в нем появилась знакомая ироничная нота: — И в следующий раз, — добавил он, — захватите бутылку получше. Взамен той кислятины, что мы вчера оприходовали. Это была не просьба подданного. Это было условие друга. Или того, кто еще может им стать, несмотря на пропасть, что внезапно разверзлась между ними. Николай, не в силах ничего сказать, лишь кивнул. Коротко, почтительно. Потом развернулся и вышел за Бенкендорфом, навстречу своему гневному брату-императору и своей страшной, неотвратимой судьбе. А Жуковский остался стоять посреди своего разгромленного доверия, глядя на пустую кровать и две пустые стопки, понимая, что его жизнь только что перевернулась с ног на голову.