Солнечный мальчик

Воздух в зале был густым от табачного дыма и важности принимаемых решений. Император Александр, смотря на карту, размеренно излагал свои соображения по поводу укрепления западных границ. Его брат Николай сидел напротив и кивал в такт словам брата, но его разум был далеко. В его голове возникал Василий. Тот, покорный, с опущенными глазами, каким он никогда не был в жизни. «Ваше Императорское Высочество, — голос звучал подобострастно и холодно, — конечно, ваша воля для меня закон. Прикажите — и я сотру все стихи, которые вам неугодны. Забуду все разговоры». «Нет! — мысленно закричал Николай. — Я не хочу такого!» Картинка сменилась. Теперь Жуковский стоял перед ним с гневным, обманутым лицом. «Тайны? Игры? Вы прятались от меня, как мальчишка! Вы думали, что моя дружба, мое доверие — это игрушка для вашего развлечения? Вы не «Коля», вы — ложь в мундире!» «Я боялся! — оправдывался в своих мыслях Николай. — Боялся, что за титулом вы не увидите меня... » Всплывала в мыслях и другая картина. Жаркая, душная, постыдная. Они были в его спальне. Василий, страстный и насмешливый, прижимал его к стене, его губы обжигали кожу. «Титулы? — шептал он, срывая с него мундир. — Забудь о них. Здесь ты только мой солнечный мальчик…» Его пальцы впивались в рыжие волосы Николая, а тот, задыхаясь, тянулся к его губам, к его шее, к его… — Николай? — голос Александра I прозвучал как гром среди ясного неба. — Ты согласен с этим распределением сил? Николай вздрогнул, оторвавшись от пылающего мысленного кошмара-мечты. Все взоры в зале были устремлены на него. Он чувствовал, как горит его лицо. — Я… прошу прощения, Ваше Величество. Я немного отвлёкся. Александр смотрел на него с лёгким недоумением и укором. — Сегодня ты крайне рассеян, брат. Посоветуйся со своими генералами и представь мне доклад завтра.

***

Вечер в своих покоях Николай стоял перед зеркалом и мучался от выбора. Одежды. Парадный мундир? Слишком официально. Простой сюртук? Слишком наигранно-просто. Он метался по комнате, пока его не остановил лёгкий смех. В дверях стояла Александра Фёдоровна. — Николай, мой дорогой, — улыбнулась она, — ты выглядишь так, будто готовишься к штурму Бастилии, а не к визиту к другу. Она подошла, поправила складки на его самом простом, но безупречно сидевшем на нём сюртуке и поцеловала его в щёку. — Ты выглядишь прекрасно. Не заставляй друга ждать. И передай Василию Андреевичу мои наилучшие пожелания. Их взгляды встретились, и в них было полное понимание. Эта женщина всегда знала его лучше всех. Они были союзниками, друзьями, родителями одного ребёнка. И этого было достаточно.

***

У дверей дома Жуковского Николай нервно поправил в руках две вещи: бутылку дорогого старого бургундского вина и аккуратно сложенное и вычищенное то самое белое пальто. Дверь открыл сам Василий Андреевич, и Николай почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Жуковский был при полном параде. Новый, темно-синий сюртук, безупречно белое жабо, черные локоны аккуратно уложены. Поэт склонился в безупречном, почтительном поклоне. — Ваше Императорское Высочество. Какой чести я обязан этим визитом? Прошу, проходите. Его голос был ровным, вежливым и совершенно бесстрастным. Ледяная пропасть разверзлась у ног Николая. Он молча вошёл внутрь, чувствуя, как надежда умирает в его груди. Всё кончено. Теперь он для него только Великий Князь. Он протянул бутылку и пальто. — Я принёс, как и обещал. Вино. И ваше пальто… я велел его отчистить. Жуковский взял вещи. Он посмотрел на бутылку, потом на пальто. Молчание затянулось. И вдруг его лицо преобразилось. Он поднял голову и громко, от души, так, что, казалось, задрожали стопки на полке, рассмеялся. — О, Господи! — воскликнул он, давясь смехом. — Вы действительно сохранили и принесли это пальто? И думали, что я буду вот так вот теперь… стоять на коленях перед вами? — Он вытер выступившую слезу. Николай стоял в полном ступоре, не понимая, что происходит. Василий отбросил церемонную позу, его глаза снова заискрились знакомым живым огнём. Он шагнул вперёд и неожиданно обнял ошеломлённого Николая, похлопав его по спине. — Ну, полно, полно, ваше высочество. Я пошутил. Маленькая месть за ваш грандиозный обман. Но чтобы больше — никогда! Слышите? Никаких тайн. При дворе и так одни лицемеры, — он фыркнул, отпуская его. Николай не мог вымолвить ни слова, просто смотрел на него, чувствуя, как камень спадает с души. — А насчёт того, чтобы бояться… — Жуковский взял бутылку и пошёл на кухню за штопором, — сложно бояться того, чью пьяную, ревущую тушку тебе пришлось охранять всю ночь, чтобы она не свалилась с кровати. Иди сюда, солнышко моё заплаканное, сейчас исправим ту «кислятину», что мы пили в прошлый раз. И в его тоне снова звучала та самая, неподдельная, спасительная нежность. Николай понял — его простили. И он наконец-то может быть собой. Не князем. Не солдатом. А просто Николаем. Бутылка бургундского постепенно пустела, а слова текли свободнее. Они сидели на полу, прислонившись спинами к дивану, и говорили обо всём: о первом столкновении в коридоре, о том, как Василий принял его за слугу, о страхе Николая быть узнанным и о растерянности Жуковского, обнаружившего правду. — Я читал твои стихи, — признался наконец Николай, глядя на огонь в камине, а не на Василия. — Ещё до нашей встречи. «Людмила»... она была для меня откровением. Спасением. Жуковский смотрел на него с мягкой улыбкой. — И что же ты в ней нашёл, мой рыцарь в золотых доспехах? — Себя. Того, кем я не мог быть. Того, кто чувствует. Кто боится. Кто любит. Василий помолчал, допивая вино из своего бокала, затем с театральным вздохом поднялся и подошёл к своему письменному столу. Он порылся в стопке бумаг и вытащил один исписанный листок. — Держи, — сказал он, возвращаясь и протягивая его Николаю. — Это тот самый сонет, за который меня так безбожно стыдил Пушкин. О «солнечном мальчике». Николай взял листок дрожащей рукой. Он читал строчки, и кровь ударила ему в лицо. Это было не просто описание. Это было любовное письмо. Каждая метафора, каждый образ — всё дышало таким восхищением, такой нежностью, что ему стало трудно дышать. «...И кудри его, как сполохи заката, Обожгли моё сердце своим холодным огнём... В его глазах — вся боль забытого когда-то И надежда, что я не позволю ему уйти ни в чём...» Он дочитал до конца и поднял на Жуковского взгляд, полный немого вопроса, надежды и страха. — Василий... это... насколько это всё серьёзно? Жуковский посмотрел на него, и в его глазах не осталось и тени шутки. Только чистая, обнажённая правда. — Я никогда в жизни не был настолько серьёзен, как в тот миг, когда писал это, — тихо сказал он. Преграда рухнула. Они двинулись навстречу друг другу одновременно. Их первый поцелуй был нерешительным, сперва лишь прикосновением губ, вопросом. Но ответ прозвучал немедленно — жаркий, влажный, полный долгожданного голода. Жуковский глухо застонал и, обхватив Николая, повалил его на ковёр. Николай, потеряв опору, инстинктивно вцепился пальцами в его бёдра, чувствуя под тонкой тканью напряжение сильных мышц. — Такие цепкие, Ваше Высочество, — прошептал Жуковский ему в губы, его голос был хриплым от желания. — Никакого дворцового этикета? Только грубая сила? Он язвил, но его таз уже двигался вниз, и сквозь слои одежды Николай почувствовал твёрдое давление его возбуждения о своё собственное. Оба одновременно застонали, разом оборвав всё притворство. Они срывали друг с друга одежду — пуговицы летели, ткань рвалась. Николай пылал, его кожа покрылась румянцем с головы до пят. — И правда солнышко, — пристрастно проговорил Жуковский, с восторгом глядя на него. — Которое сейчас светит только для меня. Он снова поцеловал его, а затем принялся целовать каждую веснушку на его лице, шее, плечах, приговаривая: «Прекрасные... идеальные... мои...» Николай, дрожа, водил ладонями по его груди, ощущая под пальцами шрамы, родинки, твёрдые соски. Жуковский взял его руку и прижал её к своей груди сильнее. — Я не фарфоровый, — прошептал он. Затем он опустился ниже, и его губы, а потом и язык, обхватили возбуждённый, тугой член Николая. Тот вскрикнул, запрокинув голову, его тело выгнулось. Ощущение было настолько всепоглощающим, что слёзы брызнули из глаз самопроизвольно. Жуковский, заметив это, снова поднялся к нему и принялся целовать его мокрые щёки, его веки, шепча слова утешения и любви. Николай не выдержал и с криком достигнул кульминации. Но почти сразу же, опьянённый наслаждением и новой силой, он перевернул их, оказавшись сверху. Теперь он был главным. Он взял член Жуковского в руку, с любопытством и робостью исследуя его длину и толщину, начал двигать ладонью. Он приникал губами к его груди, кусал и ласкал соски, целовал шею, впиваясь в неё, пока Василий не закричал, тоже теряя контроль, и его тело не затряслось в оргазме. Они рухнули на ковёр, тяжело дыша, покрытые потом, счастливые и обессиленные. Через мгновение оба одновременно рассмеялись — громко, беспечно, по-мальчишески. — Боже, — выдохнул Николай, глядя в потолок. — Что мы натворили? — Начали, — поправил его Жуковский, поворачиваясь к нему на бок и опираясь на локоть. — Мы только начали, и надеюсь, это был не последний раз. — Ты не сожалеешь? — спросил Николай, всё ещё не веря в происходящее. — О чём? О том, что великий князь только что плакал у меня на полу от оргазма? — пошутил Жуковский, но потом его лицо стало серьёзным. — Нет, Коля. Нисколечко. Я сожалею только о том, что мы не сделали этого раньше. Они замолчали, слушая, как потрескивают поленья в камине и завывает ветер за окном. Два одиночества, наконец нашедшие друг друга в холодном Петербурге.