Солнечный мальчик

Утро застало их вперемешку: спутанные ноги, разбросанная одежда, пустая бутылка из-под вина на полу и тихий, ровный свет, льющийся в окно. Николай проснулся первым и несколько минут просто лежал, не двигаясь, боясь спугнуть хрупкое чудо этого момента. Голова Жуковского покоилась у него на груди, темные кудри рассыпались по его светлой коже. Он дышал ровно и глубоко. Это было странно — чувствовать себя так безопасно и так уязвимо одновременно. За долгие годы он отстроил вокруг себя неприступную крепость из дисциплины, долга и холодной вежливости. А этот человек, этот поэт-непоседа, взял и разрушил стены одним прикосновением. Жуковский пошевелился, просыпаясь. Он приоткрыл глаза, увидел Николая, смотрящего на него, и его губы растянулись в сонной, блаженной улыбке. — Что, мое солнышко уже встало? — его голос был хриплым от сна. Он потянулся и лениво поцеловал его в ключицу. — Или ему ещё пять минут? — Можно всю жизнь, — тихо, не думая, выдохнул Николай и тут же покраснел от собственной смелости. Василий рассмеялся, мягко и глухо, и его смех отозвался вибрацией в теле Николая. — Это самое романтичное, что мне говорили на рассвете. Обычно в это время я один и мысленно ругаю себя за то, что опять не лег спать вовремя. Он поднялся, потянулся, и Николай не мог оторвать от него глаз. Его тело не было идеальным — как у греческих атлетов, чьи статуи стояли в парке,но оно было живым, настоящим, с родинкой на ребре и тонким шрамом на предплечье. И оно было прекрасным. — Ну что, Ваше Высочество, —улыбнулся Жуковский, с комичной важностью подбирая с пола свой халат и накидывая его на плечи. — Позвольте пригласить вас на скромный завтрак. Предупреждаю, я умею готовить только яичницу, да и то иногда подгоревшую. Они готовили вместе. Вернее, Василий командовал, а Николай, великий князь, будущий самодержец всероссийский, с невероятной концентрацией взбивал яйца в миске, боясь проронить хоть каплю. — Не так яростно! — смеялся Василий. — Ты не на плацу, здесь яйца не должны маршировать строевым шагом. Вот, смотри, — он подошёл сзади, обнял Николая и взял его руки в свои, показывая правильные плавные движения. — Видишь? Спокойно. Нежно. Николай чувствовал его дыхание на своей шее и его тепло за своей спиной. Это было простейшее действие, но оно наполняло его таким счастьем, перед которым меркли все дворцовые торжества. Его учили фехтовать, управлять армией, вести политические диспуты, но никто и никогда не учил его этому — простой, бытовой нежности. За завтраком Жуковский рассказывал смешные истории из литературной жизни, передразнивал важных вельмож, и Николай смеялся до боли в животе. Он никогда так не смеялся. Потом они снова оказались в постели. На этот раз всё было иначе — не стремительно и огненно, а медленно, исследующе. Жуковский был терпеливым и внимательным учителем. Он словно читал его тело как открытую книгу, находя на его коже места, прикосновение к которым заставляло Николая вздрагивать и терять над собой контроль. — Вот видишь, — шептал он, проводя губами по внутренней стороне его бедра, — здесь ты особенно чувствительный. А здесь... — его пальцы скользнули по животу, — здесь живут все твои страхи. Я их прогоню. Он целовал каждую веснушку, каждый шрам — и физический, и душевный. Он дарил ему ту самую «родственную симпатию», ту безусловную любовь, которой тому так не хватало в детстве. Николай прижимался к Василию, ища защиты и опоры в его объятиях, и тот держал его крепко, качал, как ребёнка, шепча на ухо слова, которых Николай ждал всю жизнь: «Я с тобой. Ты в безопасности. Ты любим». Позже, когда страсть утихла и они лежали, прижавшись друг к другу, Николай спросил: — Тебе не страшно? Со мной? Со всем этим? — он сделал жест, обозначающий дворец, власть, обязательства. Жуковский задумался, играя с его рыжей прядью. — Знаешь, нет. Потому что когда я с тобой, я вижу не великого князя. Я вижу человека. Красивого, умного, невероятно сильного и в то же время хрупкого человека, который, наконец, позволяет себе быть самим собой. А это честь для меня. И величайшее счастье. Он повернулся к нему и улыбнулся своей лукавой, искренней улыбкой. — И потом, у меня теперь есть секретное оружие против моего великого князя. Я знаю, что он боится щекотки и издает восхитительный звук, когда... Николай фыркнул и заткнул ему рот поцелуем. Они снова засмеялись, и смех их смешался воедино, как их тела и их судьбы.

***

Постепенно их тайный роман обрёл свои ритуалы и знаки. Теперь, сталкиваясь в саду, они не пугались и не извинялись, а лишь обменивались быстрыми, горящими взглядами и сдерживали улыбки. Однажды, когда Николай, якобы случайно оказавшись на пути Жуковского, вновь помог ему поднять рассыпавшиеся бумаги, их пальцы касались друг друга дольше положенного. — Ваше Высочество, вы просто магнит для моих несчастных рукописей, — флиртующе прошептал Василий, его мизинец легонько провёл по ладони Николая. — Возможно, они сами стремятся в мои руки, Василий Андреевич, — с невозмутимым видом парировал Николай, хотя уши его пылали багрянцем.

***

Однажды Николаю потребовалось узнать мнение Александры по поводу музыкального вечера на недели. Он зашёл в её покои, будучи уверенным, что их урок с Василием окончен, и поэт уже ушел, но тот всё ещё был там и обсуждал с великой княгиней только что прочитанную балладу. — Николай! — обрадовалась Александра. — Как раз кстати. Мы с Василием Андреевичем спорим о новом произведении Гёте. Что ты думаешь о мотиве искупления вины через вечное странствие? Николай, пойманный врасплох, на мгновение растерялся, но потом, встретив ободряющий взгляд Жуковского, оживился. — Я думаю, что вечное странствие — это не наказание, а шанс. Шанс найти не искупление, а самого себя. И только тогда, поняв себя, можно обрести покой. Александра смотрела на него с приятным удивлением. — Боже мой, Николай, как прекрасно сказано! — она повернулась к Жуковскому. — Вы знаете, Василий Андреевич, у вас и моего мужа поразительно схожий взгляд на вещи. Иногда я даже думаю, что вы могли бы быть родственными душами. Жуковский, подавив смешок, сделал вид, что поправляет манжет. — О, Ваше Императорского Высочество, вы оказываете мне слишком много чести. Мне до вашего супруга, как до луны. Николай лишь покачал головой, стараясь не смотреть на Василия. Когда Александра вышла распорядиться насчёт чая, в комнате повисло короткое молчание. — Беременные женщины, — с лёгкой усмешкой проговорил Николай, — у них странные фантазии. — Она снова...? — тихо спросил Жуковский, и в его голосе прозвучала только неподдельная нежность и удивление. Николай кивнул, смотря в окно. — Да. Говорит, что хочет настрадаться пока молода, чем в старости корчиться от бессилия и терпеть толчки в спину судьбы. — Он обернулся к Василию, и в его глазах была сложная смесь грусти и принятия. — Мы оба понимаем наш долг. Этот брак... он требует потомства. Для укрепления союза. Мы с ней... мы хорошие союзники. И друзья. Он произнёс это, готовясь к упрёку, к осуждению, к требованию выбирать. Глубоко в душе он боялся, что его счастье с Василием хрупко и разобьётся о суровую реальность его долга. Но Жуковский лишь мягко улыбнулся. В его взгляде не было ни ревности, ни гнева — лишь одно глубокое, печальное понимание. — Мир устроен жестоко к тем, у кого сердце слишком велико для одной роли, — сказал он просто. — Я знаю, Коля. Я всегда знал и не требую от тебя невозможного. Облегчение, хлынувшее на Николая, было таким сильным, что почувствовал, как трепетно бьётся сердце. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

***

Желая укрыться от посторонних глаз, Николай пригласил Василия пообедать в своих личных покоях. Комнаты были просторными, но уютными: тёмное дерево, тяжёлые портьеры, мягкие диваны с горой шёлковых подушек, повсюду книги, карты и чертежы. Жуковский, оглядевшись, заметил с лёгкой усмешкой: — Я ожидал чего-то более военного. Всё в строгом порядке, сабли на стенах, планы сражений на столах. Николай фыркнул, разливая вино. — Видел бы ты мою комнату в детстве. Почти аскетичная. Голая кровать, стол, стул и больше ничего. Младшие дети, лишённые, как говорили, мудрой бабушки и воспитанные в безразличии отца и забвении матери. — Он помолчал, и его лицо омрачилось. — Порой мне кажется, что даже Александр лишь терпит меня. Как неизбежное приложение к трону. В его голосе прозвучала старая, детская боль. Жуковский видел, как он снова уходит в себя, в свои сомнения,поэтому он отставил бокал и с комичной серьёзностью поднял палец. — Позвольте не согласиться, ваше высочество. Во-первых, — он начал загибать пальцы, — если бы император вас лишь терпел, он бы не доверял вам ответственные посты. Во-вторых, если бы ваша комната была такой аскетичной, там не было бы вот этого, — он указал на огромный, слегка запылённый, местами затертый, глобус в углу. — Это, я уверен, ваша самая тайная страсть. Вы его изучаете, когда никто не видит. Мечтаете о путешествиях? Николай невольно улыбнулся, его хандра начала рассеиваться. — Возможно. — Ну конечно! — воскликнул Жуковский. — И в-третьих, самое главное... — он встал, подошёл к Николаю и, наклонившись, поцеловал его в макушку, — ...если бы вы были всего лишь «неизбежным приложением», вас бы сейчас не целовал самый гениальный и красивый поэт эпохи, а он целует. Значит, вы чего-то да стоите. Николай рассмеялся, настоящим, лёгким смехом, и отвлёкся от своих мрачных мыслей. Василий всегда умел найти нужные слова — смешные, нежные, ироничные, — чтобы вернуть его к свету. Он тянул его из трясины прошлого, как вытягивал когда-то того самого, испуганного «солнечного мальчика» из холодного одиночества. И Николай позволял себя тянуть, с благодарностью и облегчением.