Солнечный мальчик

Санкт-Петербург. 1819 год. Воздух в России был густым не только от морозца, но и от идей. В салоне у Карамзина, куда Жуковский заглянул по старой памяти, разговор быстро свернул на судьбы отечества. Карамзин, уже маститый историк и консерватор, с жаром доказывал необходимость незыблемости самодержавия и медленных, осторожных реформ сверху. — Россия — не Англия, Василий Андреевич! — восклицал он, стуча кулаком по столу. — Нам вольности пагубны. Нам нужна твёрдая рука и ясный порядок. Жуковский, чья романтическая душа тяготела к идеалам просвещённого правления, спорил, но без обычной своей иронии. Спор зашёл в тупик. И вдруг, сам того не ожидая, Жуковский произнёс: —Знаете, Николай Михайлович, ваш спор мог бы разрешить один мой знакомый. Удивительно трезвый ум, не лишённый, однако, широты взгляда. Он имел в виду «Колю». Идея была безумно рискованной. Но жажда услышать мнение Николая в этом споре, увидеть его в кругу лучших умов эпохи, пересилила осторожность.

***

Вечер у Жуковского был назначен под предлогом обсуждения новой главы из поэмы Пушкина. Николай прибыл одним из первых, одетый в простой тёмный сюртук, стараясь быть «советником», а не князем. Вскоре подтянулись и другие: сам Карамзин, Вяземский, а затем, с шумом и смехом, ввалились Пушкин с Пущиным. Пушкин, чей глаз-алмаз видел всё, мгновенно уловил странную атмосферу между хозяином и уже знакомым ему молодым человеком. Он заметил, как взгляд Жуковского смягчается, когда он смотрит на высокого рыжеволосого юношу, как их пальцы чуть дольше, чем нужно, задерживаются на одном и том же фолианте. — А это кто у нас? — громко спросил Пушкин, подмигивая Пущину. — Не тот ли «солнечный мальчик», что вдохновляет нашего Василия на сонеты? Очень приятно снова встретиться! — он расшаркался перед смущённым Николаем. Тот лишь сдержанно кивнул, стараясь сохранить невозмутимость, но лёгкий румянец выдавал его с головой. Вяземский фыркнул в платок, а Карамзин с интересом разглядывал юношу. Спор о судьбах России вспыхнул с новой силой. Николай сначала молчал, слушая, но потом, увлечённый темой, не выдержал и вставил реплику. Затем ещё одну. Его доводы были точными, взвешенными, лишёнными крайностей. Он не отрицал необходимость сильной власти, но говорил о её ответственности перед народом, о законности, которая должна защищать не только трон, но и подданных. Жуковский с гордостью смотрел на него, забыв о всякой осторожности. Его «Коля» был великолепен — умный, страстный, уверенный. В конце вечера Пушкин, разгорячённый вином и спорами, вскочил на стул. —Тише, братья-литераторы! Слушайте! — И он начал читать отрывки из своей новой, ещё не оконченной поэмы «Руслан и Людмила». Стихи лились как шампанское — игристые, бунтарские, полные жизни и юмора. Зал замер, слушая гения. Николай, забыв обо всём, смотрел на Пушкина с открытым восхищением. В этот миг не было князя и поэта-вольнодумца, был лишь восторг перед талантом. Когда гости, шумно обсуждая услышанное, разошлись, в доме воцарилась тишина. Николай и Василий остались одни среди пустых бокалов и смятых салфеток. — Ну что? — спросил Жуковский, подходя к Николаю. — Каков наш Пушкин? — Он… гений, — честно сказал Николай. — И совершенно неукротимый дух. Таким, как он, трудно жить в рамках. Но без них… Россия захлебнётся в хаосе. Нужен баланс. Как между нами, — он посмотрел на Василия. — Весь вечер я ждал одного, — прошептал Жуковский, касаясь его руки. — Ждал, чтобы снова прикоснуться к этим золотым локонам моего Коли. Он потянул его к себе и поцеловал. Этот поцелуй был не таким нежным, как обычно — в нём был жар спора и восхищение умом и силой, которую он сегодня видел в Николае. Они почти падая, двинулись к спальне, срывая друг с друга одежду. На этот раз, когда они оказались на кровати, Жуковский перевернулся на спину, притянув Николая к себе. — Нет, — тихо сказал он, глядя ему в глаза. — Сегодня ты. Ты всё контролируешь. Мне так понравилось, как ты вёл себя сегодня. Как ты спорил, как ты владел собой… Теперь владей мной. Николай замер на мгновение, поражённый и польщённый. Затем в его глазах вспыхнула решимость. Он проявил собственность, которую чувствовал к этому человеку. Его прикосновения стали твёрже, увереннее. Он целовал его, кусал губы, шею, грудь, словно метя свою территорию. Жуковский стонет, его тело выгибается навстречу. Его пальцы, ловкие и умелые, готовят его, вызывая у Николая тихие, прерывистые стоны. — Теперь, — дыша, приказал Жуковский. — Сам. Николай, дрожа от желания и волнения, взял его член в руку и медленно, глядя в глаза Василию, сам насаживается на него. Он делает это сначала нерешительно, потом всё увереннее, находя свой ритм. Он сверху, он контролирует всё — глубину, скорость, их взаимное удовольствие. Он видит, как закатываются глаза Василия, слышит его сдавленные рыки, и это придаёт ему сил. Он правит им, как надобно править империей — не тиранично, но твёрдо, зная, что его власть основана на взаимном доверии и страсти. А Жуковский отдаётся этой власти полностью, с восторгом и упоением, видя в своём любовнике не только «солнечного мальчика», но и члена царской семьи, рождённого для того, чтобы вести за собой.

***

Тучи над Петербургом сгущались не только из-за надвигающейся зимы. Вольнолюбивые стихи Пушкина, его едкие эпиграммы на власть имущих, наконец, достигли ушей тех, кому следовало бы их не слышать. Разразился скандал. Юного поэта арестовали. Жуковский бросился на помощь со всей страстью своей натуры. Он метался по городу, используя все свои связи. Он умолял, убеждал, доказывал. Его последней надеждой была давняя знакомая, княгиня Голицына, имевшая доступ в самые высокие кабинеты. Вместе они составили прошение, полное не только ума, но и хитрости, где острота вины Пушкина смягчалась гением его дарования. С этим прошением Жуковский лично явился к Бенкендорфу. Тот, холодный и непреклонный, долго слушал, потом отложил бумагу в сторону. — Ваши усилия тщетны, Василий Андреевич. Мятежный дух необходимо усмирить. Однако… — он сделал паузу, — учитывая ваше заступничество и его молодость, казнь заменяется ссылкой. На юг. Пусть остынет. Это была победа, но весьма горькая. Пушкина выпустили из каземата, но приговорили к изгнанию. И тут, обезумев от отчаяния, Жуковский совершил роковую ошибку. Он пришёл к Николаю.

***

Василий застал его за изучением военных карт, в его строгом, аскетичном кабинете. — Мне нужна твоя помощь, — начал Василий, без предисловий, его голос дрожал. — Это выше всех моих возможностей. Речь идёт о жизни и будущем гения. Пушкина ссылают. Ты должен вмешаться. Только ты можешь отменить это решение. Николай поднял на него взгляд. И это был не взгляд «Коли», не взгляд возлюблённого. Это был холодный, тяжёлый взгляд Великого Князя. —Я не могу, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово. —Не можешь или не хочешь? — голос Жуковского сорвался. — Он поэт! Он — будущее России! Его нельзя заточить в глухую провинцию! —Он бунтовщик! — резко парировал Николай, вставая. — Он сеет смуту. Его слова — это искры, которые могут спалить всю империю. Порядок должен быть выше личных симпатий, Василий. Ты же сам понимаешь это. — Личных симпатий? — Жуковский замер, будто его ударили. — Ты говоришь о «личных симпатиях», когда речь идёт о судьбе человека? О судьбе литературы? Я прошу тебя не как князя, я прошу тебя как… — он запнулся, не в силах выговорить «любовника» в этих стенах. — Именно как князь я и отвечаю тебе, — строгим тоном сказал Николай. — Решение принято и обсуждению не подлежит. В его тоне не было места для дискуссии. Это был приговор. Жуковский отступил на шаг, смотря на него с ужасом и удивлением. Стена, которую они так старательно разрушали, выросла вновь — выше, неприступнее и холоднее прежней. — Я понял, — прошептал он. — Простите, что отвлёк вас от государственных дел, Ваше Высочество. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Это была их первая ссора. И, возможно, последняя.

***

Настал день отъезда. Унылый почтовый тракт, промозглый ветер. Пушкин, бледный, но не сломленный, готовился к посадке в кибитку. С ним были его верные друзья — Пущин, Данзас и Жуковский, молчаливый и мрачный. — Ну, что ж, — Пушкин попытался улыбнуться, поправляя свою затерту шляпу. — Юг, говорят, красив. Барышни там пламенные. Будет о чём написать. Он посмотрел на убитого горем Жуковского и ласково тронул его за рукав. —Не кори себя, Василий. Ты сделал всё, что мог. Я знаю, ты даже к своему солнечному князю ходил просить за меня, — он произнёс это с лёгкой, горькой иронией. Жуковский вздрогнул и уставился на него. —Ты… ты знаешь? Пушкин фыркнул. —Боже мой, Василий, да весь литературный Петербург только об этом и говорит! «Солнечный мальчик» Жуковского? Да это же притча во языцех! Только все думают, что это какой-нибудь паж или юный актёр. А то, что это сам Великий Князь… — он многозначительно поднял брови, — это знаю только я. И, пожалуй, Пущин. Мы не слепые. И у нас есть глаза, чтобы видеть, как ты на него смотришь. Жуковский покраснел, но возразить не сумел. — Шутки шутками, — продолжал Пушкин, его лицо стало серьёзным. — Но князь мне не помощник. У него своя дорога. И она никогда не будет нашей. Не ссорься с ним из-за меня. Незачем. — Он обнял Жуковского крепко, по-братски. — Лучше помирись. Ты нуждаешься в нём, а он, я вижу — нуждается в тебе. Без тебя совсем зачерствеет в своих казармах и на плацу. Раздался окрик ямщика. Пора было трогаться. Пушкин вскочил в кибитку, и она, скрипя полозьями, покатила по грязной дороге, увозя гений и вольнодумие прочь от столицы. Жуковский стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Слова Пушкина жгли ему сердце. Он был прав. И Николай был прав в своём жестоком долге. И он сам был прав в своей ярости. И от этой правоты с трёх сторон на душе было невыносимо горько и пусто. Он потерял друга. И, возможно, потерял любовь. И единственное, что ему оставалось — это идти мириться, потому что без «Коли» его собственный мир терял все краски.