Солнечный мальчик

Дни после отъезда Пушкина тянулись для Василия мучительно долго. Он метался по кабинету, не в силах ни писать, ни читать. Но в большей степени омрачала его состояние и ссора с Колей. Он пытался составить в голове диалог примирения, но фантазия тут же рисовала кошмарные сценарии. Он стучится в дверь кабинета Николая. Тот поднимает на него холодные глаза. «Ваше Высочество, я…» «Дела, Василий Андреевич. У меня нет времени на пустые разговоры». Дверь захлопывается прямо перед носом. В другом сценарии они сталкиваются в саду, и Николай поворачивается к нему спиной. «Всё, что было между нами, — ошибка. Преступная слабость. Забудьте. И не смейте приближаться ко мне более». Жуковский скомкал листок с недописанными извинениями и швырнул его в камин. Он чувствовал себя абсолютно потерянным.

***

На литературном вечере у Вяземского было не лучше. Разговор, как он и боялся, вертелся вокруг отъезда Пушкина и его заступников. —Ну, как наш рыцарь печального образа? — язвительно поинтересовался один из второстепенных критиков. — Говорят, Жуковский даже к самому Бенкендорфу бегал, на коленях умолял. Жаль, что его «солнечный мальчик» не помог. Видимо, солнышко-то закатилось. Жуковский побледнел. Его язвительность, и без того знаменитая, заострилась до бритвенной остроты. —Лучше быть рыцарем печального образа, чем придворным шутом при образе радостном, но пустом, — парировал он, глядя на критика так, что тот немедленно смолк. Вечер был испорчен. Спасительным островком казались лишь уроки с Александрой Фёдоровной. На следующий день Жуковский пришёл заранее, надеясь «случайно» столкнуться с Николаем в коридорах. Он прождал пятнадцать минут, но тщетно. Василий не знал, что Николай, терзаемый теми же сомнениями, намеренно задержался в своих покоях, чтобы выйти позже и тоже попытаться его «случайно» встретить. Их танец избегания и поиска продолжался. Во время урока Жуковский был рассеян. —Вы сегодня не при делах, Василий Андреевич, — заметила Александра, закрывая книгу. —Простите, Ваше Высочество. Просто… размышляю. —О том, что вас всё ещё ждут на эти уроки? Значит, не всё потеряно, — мудро заметила она. Жуковский взглянул на неё с удивлением. Она улыбнулась. —Вы знаете, я ведь помню, как Николай собирался на ваши первые встречи. Это было зрелище! Он тогда три раза переодевал мундир, разбил мою любимую фарфоровую чашку и чуть не снёс дверь с петель, выходя из комнаты. Я тогда подумала: «Боже, да он словно юноша на первом свидании!», — она звонко рассмеялась. Жуковский смущённо улыбнулся, пряча за маской вежливости грусть. Эта история лишь подчеркивала то, что потеряно. В этот момент Александра, будто нечаянно, сделала неловкое движение и опрокинула на Жуковского свою чашку с чаем. Тёмное пятно расползлось по светлой рубашке. —О, простите меня, ради Бога! Я такая неуклюжая! — воскликнула она с искренним раскаянием. — Позвольте, я распоряжусь, чтобы вам принесли что-то сухое. Она вышла на минуту и шепнула что-то слуге за дверью. Тот кивнул и удалился. Через несколько минут он вернулся и почтительно сообщил: —Василию Андреевиму приготовлено в гостевой уборной. Пойдёмте, я проведу вас. Жуковский, извинившись, последовал за ним. Его привели в небольшую, но роскошную уборную рядом с личными покоями. Там на стуле уже лежала аккуратно сложенная чистая сорочка из тончайшего белого полотна. Он снял мокрую рубашку и уже собирался надеть сухую, как дверь внезапно открылась. На пороге стоял Николай. Он замер, увидев полуобнажённого Жуковского. Его взгляд скользнул по его плечам, по тёмным волосам, рассыпавшимся по шее, по знакомой родинке на ключице. Неловкая пауза затянулась. Жуковский, покраснев, попытался прикрыться мокрой рубашкой. —Простите, Ваше Высочество, меня… облили чаем. Мне предложили переодеться здесь. Николай, казалось, очнулся от сна. Его лицо, сначала выражавшее удивление, стало непроницаемым. — Я вижу, — произнёс он сухо. — Моя супруга слишком добра. Вам следовало бы воспользоваться услугами камердинера в другом крыле. Это был тот самый кошмарный сценарий из его головы. Жуковский почувствовал, как сжимается сердце. —Я… я немедленно освобожу ваше пространство, — пробормотал он, торопливо натягивая свежую рубашку. Это была рубашка Николая. Он узнал её покрой и запах. — Подождите, — резко сказал Николай, когда Жуковский уже потянулся к двери. Тот замер. — Это… это моя рубашка. — Мне её предложил слуга. Я не знал… —Это не имеет значения, — Николай сделал шаг вперёд, и дверь закрылась за его спиной. Они оказались заперты в тесном пространстве уборной. — Почему ты здесь, Василий? Жуковский, сбитый с толку этим вопросом и внезапной переменой тона, не нашёлся что ответить. —Я уже сказал… урок… чай… — Нет, — перебил его Николай. Его голос дрогнул, сбрасывая ледяную маску. — Почему ты здесь? В моём доме. В моей рубашке. В моей голове, в моих мыслях, от которых я не могу избавиться, как ни стараюсь? Он говорил тихо, но с такой болью и страстью, что у Жуковского перехватило дыхание. — Ты думаешь, мне было легко? — продолжал Николай, его глаза горели. — Отказать тебе? Видеть твоё лицо, полное ненависти? Знать, что ты где-то там, на каком-то дурацком вечере, и все они шепчутся о нас? О том, что ты… что я… Он не договорил. Жуковский видел, как он сжат, как он страдает. И его собственная обида начала таять. — Я не ненавижу тебя, — тихо сказал Жуковский. — Я пытался... Не получилось. Я пришёл сегодня… надеялся тебя увидеть, чтобы извиниться. — Извиниться? — Николай горько усмехнулся. — Это я должен извиняться. Я вёл себя как… как машина, а не как человек. Но я не могу по-другому, Василий! Я не могу, когда на кону стоит стабильность… — Я знаю, — Жуковский перебил его. Он сделал шаг вперёд и осторожно, как дикому зверю, положил руку ему на грудь. — Я знаю, Коля. И я не прошу тебя выбирать между мной и империей. Я прошу… не выбирать между мной и тобой самим. Той частью тебя, которая способна на сострадание. Той частью, которую я люблю. Николай закрыл глаза, его лицо исказилось гримасой борьбы. Затем он обхватил руку Жуковского своей ладонью и прижал её крепче к сердцу. —Она ещё жива, — прошептал он. — Просто ей очень больно. Они стояли так в тесной уборной, примирившиеся, нашедшие друг друга вновь через обиды и непонимание, а за дверью Александра Фёдоровна тихо улыбалась, приложив палец к губам, и отгоняла слишком любопытного слугу. Никому не помешает немного женский смекалки.

***

Густой, напряжённый воздух в тесной уборной, казалось, звенел от невысказанных слов и биения двух сердец. Николай всё ещё держал руку Жуковского прижатой к своей груди, где под тонкой тканью рубашки ясно чувствовался бешеный ритм. — Что нам делать, Василий? — тихо, почти беззвучно спросил Николай, наконец открыв глаза. В них была не княжеская надменность, а растерянность того самого мальчика. — Мы не можем продолжать вот так. И не можем прекратить. Жуковский грустно улыбнулся. — Я бы отдал всё, чтобы повернуть время вспять. Вернуться к тому утру, когда мы завтракали вместе, и просто… молчать. Не говорить о Пушкине, не просить тебя ни о чём. Просто быть... Но я не волшебник, Коля. Я всего лишь поэт. А поэты умеют лишь придумывать миры, в которых всё возможно. Реальный мир куда суровее. — Этот мир, — Николай качнул головой, — он требует от меня быть жёстким, а ты… ты требуешь от меня быть человеком. Я разрываюсь. — Я не требую, — поправил его Жуковский мягко. — Я лишь напоминаю, что ты им являешься. Вне зависимости от мундира и титула. Они помолчали, слушая, как за дверью скрипит паркет под ногами служанки. — Нам нужно поговорить, — решительно сказал Николай. — Не здесь. Не в этих стенах. Где-то, где я не Великий Князь, а ты не придворный поэт. Где мы - это просто мы. — Твой кабинет? — осторожно предложил Жуковский. — Слишком много… князя там, — Николай горько усмехнулся. — У тебя. Завтра. После заката. Он отпустил его руку и, словно делая что-то запретное, решительно посмотрел на тяжело вздымающуюся грудь Василия. Его пальцы, привыкшие командовать, на этот раз действовали с нежностью, застёгивая пуговицы на свежей, своей собственной рубашке на теле поэта. Каждое прикосновение жгло кожу сквозь ткань. Затем он наклонился и губами, обжигающе горячими, коснулся его виска, на грани линии волос. Это был не страстный поцелуй, а скорее печать, клеймо, обет. — Чтобы помнил, — прошептал он ему на ухо. Василий вздрогнул, по телу пробежали мурашки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Поэт вышел из уборной, чувствуя себя одновременно опустошённым и окрылённым. Его рука уже потянулась к ручке двери в коридор, как вдруг она сама распахнулась. На пороге, с лицом, выражавшим самое невинное и легкомысленное удивление, стояла княгиня Александра Фёдоровна. — Ах, Василий Андреевич! — воскликнула она, делая большие глаза. — Вы уже переоделись? Отлично, отлично. Я так сожалею о своей неловкости. Надеюсь, рубашка подошла? Мой камердинер, видимо, немного перестарался в своём рвении, принёс первую попавшуюся из гардероба мужа. — Её внимательный взгляд скользнул по рубашке, которая сидела на Жуковском чуть мешковато, но была несомненно княжеской. Жуковский, пылая от смущения, пытался собраться с мыслями. —Всё в полном порядке, Ваше Высочество. Благодарю вас. — И вы ничего… не видели? — с легким беспокойством спросила Александра, заглядывая ему в глаза. — Здесь, в покоях, иногда водятся такие… застенчивые камердинеры. Прячутся по углам. Совсем не хочется, чтобы по дворцу пошли какие-нибудь нелепые слухи. Она говорила это с такой искренней, неподдельной наивностью, что было ясно — она всё прекрасно знала, всё подстроила и теперь наслаждалась спектаклем. — Нет-нет, — поспешно заверил её Жуковский, чувствуя, как горит его лицо. — Абсолютно ничего подозрительного я не видел. Только… вашу доброту. — Ну и прекрасно! — Александра радостно хлопнула в ладоши. — Тогда до завтра, Василий Андреевич. Не опаздывайте на урок! Она пропустила его мимо себя, и он поспешно ретировался по коридору, чувствуя на спине её весёлый, всё понимающий взгляд. Эта женщина была куда проницательнее, чем многие думали. И, возможно, именно она была тем тайным союзником, который был так им необходим в этой сложной, опасной и одновременно прекрасной игре.

***

Вечер следующего дня опустился на Петербург тяжёлыми, бархатными сумерками. Жуковский в своём кабинете нервно переставлял книги с полки на полку, то и дело подходя к окну и вглядываясь в темнеющую улицу. Он ждал. В воздухе витали запахи воска, старой бумаги и тревожного ожидания. Наконец раздался тихий, но уверенный стук в потайную дверь, ведущую прямо из сада. Сердце Жуковского дрогнуло. Он отворил дверь. На пороге, закутанный в тёмный плащ с поднятым капюшоном, стоял Николай. Он вошёл, сбросил плащ, и в слабом свете лампы Жуковский увидел его лицо — уставшее, напряжённое, но с твёрдым взглядом. — Я пришёл, — просто сказал он. Они стояли друг напротив друга посреди кабинета, словно два полководца перед решающей битвой, где ставкой были их сердца. — Я не знаю, с чего начать, — тихо признался Жуковский, ломая пальцы. — Я не могу перестать переигрывать всё в голове. Нашу ссору. Твои слова. Свои слова. — И к какому выводу пришёл? — спросил Николай. Его голос был ровным, но в глубине глаз таилась тревога. — К тому, что мы оба были правы. И оба — нет. Я был прав в своей ярости за друга. Но не прав, что обрушил её на тебя, зная о твоём долге. Ты был прав в своём решении, как великий князь. Но не прав, что сказал мне это так… жестоко. Как будто то, что было между нами, ничего не значило. Николай закрыл глаза и тяжело вздохнул. —Оно значило. Значит! Слишком много. Именно поэтому мне было так больно. Я видел твоё разочарование во мне, и это... Это было невыносимее, чем гнев всего Государственного совета. Он сделал шаг вперёд. —Я не могу обещать, что всегда буду поступать так, как ты хочешь, Василий. Империя… она требует жертв. Иногда самых личных. Но я могу обещать, что никогда больше не стану говорить с тобой, как с подданным, ведь ты единственный человек, перед которым я могу быть просто Николаем. Это было признание. Большее, чем любое признание в любви. Жуковский почувствовал, как камень спадает с его души. —И этого достаточно, — прошептал он. — Мне не нужны тронные речи, Коля. Мне нужна твоя правда. Даже если она будет ранить. — Она будет, — предупредил Николай. — Но я буду стараться говорить её не с холодом, а… — он запнулся, ища слово. — С любовью, — договорил за него Жуковский. Они смотрели друг на друга, и стена между ними окончательно рассыпалась в прах. Наступило молчание, но на этот раз оно было мирным, наполненным пониманием. Первым нарушил его Жуковский. Он медленно подошёл к комоду и выдвинул ящик. —Я кое-что сохранил, — сказал он, доставая аккуратно сложенную белую рубашку. Ту самую. — Я принёс её сегодня Александре Фёдоровна, что вернуть, но она отказалась. Сказала, что у её мужа и так достаточно одежды. Николай смотрел на рубашку, и по его лицу пробежала тень улыбки. —Она слишком много понимает, эта женщина. —Она наш тайный союзник, — улыбнулся в ответ Жуковский. — Кажется, она верит в нашу… историю. Он протянул рубашку Николаю, но тот тоже её не принял. Вместо этого он вытащил из кармана маленький, изящно отделанный серебряный ключик и положил его сверху на ткань. К нему была привязана записка с чётким, знакомым почерком Николая: «От потайной двери в восточном крыле. На случай, если главный вход будет закрыт». Жуковский поднял на него взгляд, полный изумления. Николай стоял, слегка смущённый, но с гордостью в глазах. —Это… это безумие, — прошептал Василий. —Нет, — возразил Николай. — Это стратегия. Я не могу изменить всё, но могу обеспечить безопасность нашего тыла. Это был жест. Жест доверия, риска и огромной, безграничной нежности. Жуковский понял, что это был ответ на все его сомнения. Николай не просто просил прощения — он менял правила игры, чтобы быть с ним. Он молча взял ключ, сжал его в ладони, чувствуя холод металла на своей коже. Потом подошёл к Николаю и обнял его, прижавшись лбом к его плечу. —Спасибо, — выдохнул он. — Не за ключ. За то, что борешься. Николай обнял его в ответ, и в этом объятии была не только страсть, но и обещание. Обещание быть вместе, несмотря на империю, долг и жестокий мир за стенами этого тёплого, литературного кабинета. Они нашли способ. Ненадёжный, опасный, но — свой.