Солнечный мальчик

Москва, несколько дней спустя. — Василий, хватит киснуть! — Пушкин, непоседа, вновь стоял в дверях, сверкая глазами. — Есть тут одна диковинка, в двух шагах от города — кузнец, который книги ковать умеет! Ну, не буквально, конечно, но узоры такие выковывает на воротах, что хоть «Илиаду» читай! Пойдём, я должен это увидеть! Жуковский, всё ещё под впечатлением от коронационных торжеств и разговора с Михаилом, позволил себя уговорить. Едва они добрались до заветной кузни и успели восхититься работой мастера, как небо потемнело, и на них обрушился настоящий ливень. Промокшие до нитки, они пустились бежать к ближайшему укрытию — небольшой деревушке на окраине леса. И вот, стоя под навесом сарая, они неожиданно услышали знакомый голос: — Батюшки, да вы ли это?! — Из-за угла, отряхиваясь от воды, как мокрая собака, появился великий князь Михаил Павлович. — Прятаться от непогоды изволите? Отличная мысль! Я тут коня своего подвести хотел, да вижу, дальше не проехать — грязи по колено! Они втроём юркнули в простую, но чистую избу к гостеприимной старушке-хозяйке. Та, увидев промокших «господ» и приняв Михаила за заезжего офицера, тут же начала суетиться, растопила печь, предложила сухую одежду. Пока сушились их мундиры и сюртуки, Михаил и Пушкин, как два сорванца, нашли в сенях старые кочерги и устроили фехтовальный поединок прямо посреди избы. — Атакую! — кричал Пушкин, делая выпад. — Парирую, поэт! — хохотал Михаил, отбивая «удар». — Ах, если бы мой брат видел нас сейчас! Уверен, он бы вспомнил наши детские бои на палашах! Хозяйка, глядя на это безобразие, только покачала головой, но в глазах её светилась улыбка. Сказав, что господам стоит согреться, она истопила баню. И вот они уже сидели на полках, три невероятных друга — великий князь, первый поэт России и наставник цесаревича, — парились вместе, поддавая пару. — Знаете, — сказал Михаил, вытирая пот со лба, — я в армии ко всему привык, но чтобы с поэтами в бане сидеть… этого не ожидал! — А мы, Ваше Высочество, чтобы с великими князьями, — парировал Пушкин. — Честь неслыханная! — Кому как. Михаил с Александром понимающе переглянулись и синхронно обернулись к Василию с широкими улыбками на лицах. После бани Михаил, размякший и довольный, уговорил хозяйку научить его месить хлеб. Он, смешно нахмурившись, месил тесто своими большими руками, а старушка его поправляла: — Эх, барин, да ты так сильно-то не жми, он тоже жить хочет! К вечеру, за простым деревенским ужином с только что испечённым хлебом и горилкой, разговоры пошли более душевные. Михаил, хмелея, разговорился. — А знаете, Никса… то есть, государь… — поправился он, — мы с ним в детстве как-то устроили бунт в классе. Учитель нам что-то про римских императоров читал скучищу страшную. И мы из его карт воздушные самолётики сделали! — он залился смехом. — Матушка потом нас обоих за уши отчитывала! Но Никсе всегда больше всего доставалось. Он же за всех заступался, главный заводила, хоть и старался выглядеть паинькой. А этот генерал… как его… Ламсдорф? — лицо Михаила потемнело. — Тот вообще... — он махнул рукой и замолчал, осушая стопку. Пушкин подхватил нить разговора, чувствуя, что нужно разрядить обстановку. — А у нас в Лицее своя республика была! Я, признаться, по всем наукам, кроме русской словесности и фехтования, имел стабильные тройки. А то и колы! Мои тетрадки со стишками крамольными по всему учебному округу ходили. И розги, поверьте, мне были не чужды. Однажды… Они наперебой рассказывали забавные истории из своего детства и юности, смеясь до слёз. Спустя час Михаил и Пушкин уже начали добродушно подтрунивать друг над другом. — Ну что, Ваше Высочество, — язвил Пушкин, — А вы ведь могли сейчас во дворце пировать, а сидите тут с нами, грешными, хлеб деревенский жуёте! — А ты, Александр Сергеевич, — парировал Михаил, — мог бы в своей ссылке сидеть да комаров кормить, а вот поди ж ты — с великим князем баню принимаешь! Карьера! Жуковский, наблюдая за ними, тихо улыбался. Потом и он разговорился, что бывало с ним нечасто. — А я рос в доме отца, не имея его фамилии. И свой, и не свой. Все дети — родные, а я — воспитанник. Приёмный отец, Андрей Григорьевич Жуковский, фамилию мне свою дал. Добрый был человек. А мать моя… турчанка, наложница. Она меня только одному учила: слушаться, не перечить и быть тихим. Нанятый учитель называл безнадёжным. Думали, из меня военный выйдет — на службу отправили. Я и служил, в ополчении, в двенадцатом году, но литературные салоны и скрип пера мне были роднее. Наступила короткая пауза. Затем Пушкин вскочил, с глазами, сияющими от вина и общего веселья. — Зато смотрите, где мы сейчас! — воскликнул он, разливая по стопкам. — Бывший «безнадёжный» — наставник цесаревича! Лицейский двоечник — первый поэт России! А великий князь… — он хитро подмигнул Михаилу, — …сидит с нами в деревне и хлеб печёт! Выпьем же за всех нас! За наших мерзавцев-учителей, за наши детские синяки и шишки, за всё, что нас сюда привело! Они чокнулись. В этой простой избе, под заунывный стук дождя по ставням, три таких разных человека, связанные странными узами судьбы и одним общим «солнечным мальчиком» на троне, чувствовали себя по-настоящему родными. Их смех был полон и юмора, и лёгкой, светлой грусти по тому безвозвратному времени, которое сделало их такими, какие они есть.

***

Утром дождь кончился так же внезапно, как и начался. Воздух был свежим и прозрачным, а над крышами избушек висела радуга. Трое невольных товарищей по непогоде стояли у ворот, прощаясь. — Ну, что ж, — Пушкин потянулся, с наслаждением вдыхая чистый воздух. — Поеду, наверное, вдохновение искать. После такой бани и таких рассказов оно просто обязано явиться! Михаил, всё ещё с лёгкой дымкой похмелья в глазах, но с тёплой улыбкой, обнял Жуковского за плечи. — Василий Андреевич, спасибо. Честное слово, я давно так не отдыхал душой. — Затем он обернулся к Пушкину и с комичной важностью протянул ему руку. — Александр Сергеевич, честь имею! Фехтовальщик вы хоть куда, даже и с кочергой! Пушкин с таким же комичным почтением пожал её. — Ваше Высочество, вы — единственный великий князь, с которым я мыкался по баням да месил тесто. Честь взаимна! Перед тем как сесть на лошадей, Михаил наклонился к Жуковскому и тихо сказал: — А ты Никсу нашего тоже куда-нибудь свози. Хоть на час. Ему бы это… как бальзам на душу. В баню, что ли. Он их любит, хоть и не признаётся. Жуковский тепло улыбнулся в ответ. Они обменялись последними рукопожатиями и обещаниями встретиться в Петербурге, и каждый отправился своей дорогой.

***

Михаила, пропавшего на целые сутки во дворце, уже успели потерять. Когда он, слегка помятый, но сияющий, появился в своих покоях, его встретила небольшая делегация в лице восьмилетнего наследника Александра и его сестёр. — Дядя Миша! — радостно крикнул Александр, бросаясь ему навстречу. — Где ты был? Мы думали, тебя разбойники украли! — Гулял, Ваше Высочество, гулял! — рассмеялся Михаил, подхватывая племянника на руки. — Искал приключения для будущего романа! Девочки, Мария и Ольга, с визгом облепили его с двух сторон, требуя рассказать историю. На несколько минут коридор огласился детским смехом. Вечером, после официальных мероприятий, Михаил зашёл в кабинет к брату. Николай сидел за столом, заваленным бумагами, его лицо было усталым и напряжённым. — Что, Никса, опять империю на плечах тащишь? — по-дружески спросил Михаил, разваливаясь в кресле напротив. — Кто-то должен, — буркнул Николай, не отрываясь от документов. — А я вот поэта твоего вчера свозил в баню. Деревенскую. С хлебом домашним. И знаешь, что я тебе скажу? Тебе бы это тоже не мешало. Николай поднял на него усталый взгляд. — У меня нет времени на бани, Миша. Дела. Отчёты о коронации. Протоколы допросов… — Государство, брат, никуда не денется, — перебил его Михаил, его голос стал серьёзнее. — Оно как тот хлеб из нашей деревни — полежит, подождёт. А твой поэт… — он сделал многозначительную паузу, — …твой поэт может. Уйти. В себя. В тоску. В ту самую «тихую гавань», из которой его уже не вытащишь никакими указами. Ему нужен не император, ему нужен просто Коля. Хотя бы на час. Николай отвёл взгляд к окну. В его глазах мелькнуло что-то тоскливое, почти завистливое. — Ты думаешь, я не знаю? — тихо прошептал он. — Но этот час может стоить империи недели стабильности. — А без этого часа ты сам можешь не выстоять, — мягко, но настойчиво сказал Михаил. Он встал и, похлопав брата по плечу, вышел, оставив его наедине с его бумагами и мыслями.

***

Вернувшись в столицу, Жуковский заперся у себя. Но на этот раз не от тоски, а от внезапно нахлынувшего вдохновения. Пережитое в Москве — коронация, разговор с Михаилом, тот душевный вечер в деревне — всё это просилось на бумагу. Рядом, развалившись на диване с книгой, снова бездельничал Пушкин. Он ворчал, что его отрывают от важного дела — наблюдения за уличной жизнью из окна, — и в глубине души был рад видеть друга за работой. — Ну что, мой друг, опять про «невыразимое»? — лениво поинтересовался он, закусывая персик. — Нет, — Жуковский отложил перо и улыбнулся. — Про… выразимое. Про простые вещи. Про дождь, который застаёт врасплох. Про баню. Про хлеб, который пахнет детством. Про дружбу, которая бывает такой разной, но всегда спасает. Пушкин присвистнул. — Батюшки, да вы, Василий Андреевич, становитесь опасным реалистом! Скоро и до сатиры дойдёте, — он подошёл к столу и подлил вина в два бокала. — Ну, давайте, согреемся. За вашу новую поэму. И за то, чтобы наши высокопоставленные друзья иногда вспоминали, что у них, кроме короны, есть ещё и душа. Которая, знаете ли, тоже требует банного дня. Они чокнулись. За окном снова моросил дождь, но в кабинете Жуковского было тепло и светло. Он снова взял перо, и строки ложились на бумагу легко, будто смывая с души налёт столичной пыли и тяжёлых дум. Он писал о жизни. Простой, настоящей. Той, что продолжалась за стенами дворцов, несмотря ни на какие короны и трагедии. И в этом была его тихая победа.