Солнечный мальчик

Зимний дворец. Один из бесконечных коридоров. Они столкнулись буквально нос к носу на повороте, где сходились два крыла. Оба шли, уткнувшись в собственные мысли, и это столкновение было мягким, но от этого не менее внезапным. Жуковский, державший под мышкой стопку книг для занятий с цесаревичем, едва не выронил их. Николай, в парадном мундире, с лицом, застывшим в привычной маске сосредоточенности, автоматически сделал шаг назад, чтобы извиниться, и замер. Месяц. Целый месяц они не виделись. Не обменивались ни словом, ни взглядом. И за этот месяц Николай заметно похудел. Черты лица стали ещё резче, тени под глазами — глубже. Он казался выкованным из усталой стали. Жуковский, напротив, выглядел… спокойнее. В его глазах была не прежняя тревожная готовность к обороне, а какое-то новое, глубокое понимание. Он как будто смирился с пропастью между ними и научился жить на её краю. — Ваше Величество, — первым нашёлся Жуковский, слегка склонив голову. — Прошу прощения за мою неловкость. — Василий Андреевич, — голос Николая прозвучал хрипло. Он смотрел на него, словно видел призрак, и не мог оторвать глаз. — Вы… я… Они стояли в пустом, эхом отдающем коридоре. Шаги часового где-то вдали лишь подчёркивали гробовую тишину. «Боже, он измучен, — пронеслось в голове у Жуковского. — Он тает на глазах. Этот мундир висит на нём. И эти глаза… в них та же боль, что и тогда.» «Он… другой, — лихорадочно думал Николай. — Спокойный. Не бегущий ко мне. Как будто он научился жить без меня. Чёрт возьми, я не хочу, чтобы он учился жить без меня!» — Вы идёте к Александру? — наконец выдавил Николай, чтобы разрядить молчание. — Да. У нас сегодня «Слово о полку Игореве». Битвы, страсти, — Жуковский мягко улыбнулся. — А вы, Ваше Величество, на совет? — Да. Битвы, страсти. Только без поэзии, — Николай ответил на улыбку приподнятыми уголками губ. Это было слабое подобие улыбки, но оно зажгло искру в его глазах. Они снова замолчали. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанным. Жуковский видел, как взгляд Николая скользнул по его губам, по воротнику рубашки, и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Вы… выглядите хорошо, Василий, — тихо, почти шёпотом, сказал Николай, нарушая этикет. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной. — Вы — нет, — с той же тихой прямотой ответил Жуковский. — Вы выглядите так, будто несёте на плечах весь мир. И не спите ночами. — А вы будто нашли другой мир, полегче, — в голосе Николая прозвучала едва уловимая ревность. — Я нашёл покой в принятии того, что не могу изменить, — отозвался Жуковский. Его рука сама собой потянулась поправить книги, и их пальцы случайно коснулись. Электрическая искра пробежала между ними. Оба вздрогнули. Николай сжал кулаки, сдерживая порыв схватить его и прижать к стене, зажать в этом безлюдном коридоре и заставить забыть об этом дурацком «покое». — Мой брат… Миша… говорил, что вы хорошо провели время в Москве, — проговорил он, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. — Ваш брат — удивительный человек. Он напомнил мне, что даже у императоров есть право на простое человеческое счастье. Хотя бы на баню, — Жуковский позволил себе лёгкую, почти кокетливую улыбку. Николай фыркнул, но в его взгляде вспыхнул интерес. — Баня? С ним и Пушкиным? Интересное общество. — Очень. Мы даже… фехтовали на кочергах. — Жуковский посмотрел на него с вызовом. — Вам бы понравилось. «Он дразнит меня, — с изумлением понял Николай. — Чёрт возьми, он дразнит меня! После месяца молчания!» — Я предпочитаю более традиционное оружие, — парировал он, его голос приобрёл низкие, бархатные нотки. — И более уединённую обстановку для… упражнений. Их взгляды встретились и сцепились. В этом взгляде было всё: и месячная разлука, и накопленная тоска, и запретное желание, и страх потерять друг друга навсегда. — Мне пора, — прошептал Жуковский, но не двинулся с места. — Александр ждёт. — А я опаздываю на совет, — также не двигаясь, заметил Николай. Они простояли так ещё несколько секунд, ведя безмолвный диалог, полный обещаний и упрёков. Потом Николай, словно победив в какой-то внутренней борьбе, резко кивнул. — Вечером. В библиотеке. В семь. — Это был не вопрос — приказ, но в его глазах читалась мольба. Жуковский задержал дыхание. Он мог отказаться. Сослаться на дела. Сохранить своё хрупкое спокойствие. Но он видел это лицо — исхудавшее, измождённое, и не мог. — Хорошо, — просто сказал он. Николай резко развернулся и зашагал прочь, его сапоги отбивали чёткий, властный ритм по паркету. Но Жуковский, глядя ему вслед, видел не императора, а того самого «Колю», который только что получил то, чего хотел. Он сам повернулся и пошёл к покоям цесаревича, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Глупая, мальчишеская улыбка сама по себе расплывалась на его лице. Они оба ничего не решили. Они лишь отложили разговор. Но это отсрочка была наполнена таким сладким и опасным ожиданием, что весь остаток дня предстояло провести в его плену. И это было прекрасно.

***

Библиотека тонула в глубоких сумерках. Лишь один канделябр на огромном столе отбрасывал трепещущий свет на корешки фолиантов, создавая островок тепла и уюта в море мраморного величия. Жуковский стоял у окна, глядя на тёмную Неву. Он пришёл ровно в семь, как было условлено. Шаги за спиной заставили его обернуться. В дверях стоял Николай. Он сбросил парадный мундир, оставаясь в белой рубашке и жилете, что делало его моложе и уязвимее. — Я боялся, что ты не придёшь, — тихо признался он, не двигаясь с места. — Я сказал, что приду, — так же тихо ответил Жуковский. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, которые казались пропастью. Месяц молчания, обид, невысказанных претензий висел в воздухе тяжёлым покрывалом. Первым не выдержал Николай. Он сделал шаг, потом ещё один, и его голос, обычно твёрдый, дрогнул. — Я не могу так больше, Василий. Эти церемонии, эти доклады, эти личины… Я смотрю на тебя в коридоре, и ты смотришь на меня как на памятник. А я… я ведь не изменился. Внутри. Я всё тот же. — А я думал, ты сам хочешь, чтобы я видел в тебе только памятник, — отозвался Жуковский. Его собственное спокойствие, его покой начал трещать по швам. — Ты отгородился, Николай. После декабря. Ты отгородился от всех. И от меня. — Потому что я должен был! — голос Николая сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Я должен был стать твёрдым, как гранит! А рядом с тобой я… я становлюсь живым. А живым — больно. Живым — страшно. Страшно ошибиться, страшно сделать тебе больно, страшно потерять… Он не договорил. Жуковский закрыл расстояние между ними. Он не обнял, просто взял его лицо в свои ладони. Руки поэта дрожали. — Дурак, — прошептал он, и в его голосе не было упрёка, только бесконечная нежность. — Я ведь от тебя не за стеной прячусь. Я просто ждал. Ждал, когда ты сам захочешь быть живым. Хоть на минуту. Этот прикосновение, эти слова стали спусковым крючком. Николай обрушился на него, прижавшись лбом к его плечу, его тело сотрясали глухие, беззвучные рыдания, которые он копил все эти недели. Потом слёзы сменились поцелуями. Не нежными, а жадными, требовательными, почти яростными. Это был не просто порыв страсти, это было паническое желание доказать друг другу, что они живы, что они здесь, что ничто не может их разлучить. Они срывали друг с друга одежду, не глядя, упали на ближайший диван, заваленный книгами. Их любовь в этот вечер была лишена обычной нежности — это было сражение — против одиночества, против страха, против всей той лжи, что их окружала. Когда страсть утихла, они лежали в куче собственной одежде, тяжело дыша. Сумерки окончательно сменились ночью. Николай первым нарушил тишину, его голос был хриплым. — Останься. Сегодня. Просто… полежи со мной. Они поднялись и, как два заговорщика, пробрались по тайным коридорам в его личные покои. Слуги были распущены. В огромной, почти пустой спальне императора они опустились на широкую кровать. Николай лёг на спину, а Жуковский пристроился рядом, положив голову ему на грудь, слушая ровный, наконец-то спокойный стук сердца. — Знаешь, что я сегодня делал? — тихо проговорил Николай, глядя в бархатный полог кровати. — Подписывал приказ о ссылке ещё одного человека. И думал о тебе. Думал, как бы ты посмотрел на меня сейчас. Жуковский не ответил сразу. Он просто провёл рукой по его груди. — Я не могу быть твоей совестью, Коля. Я могу только быть твоим пристанищем. Местом, где тебе не нужно подписывать приказы, где ты можешь быть просто усталым человеком. Николай повернулся к нему и в темноте нашёл его губы — на этот раз поцелуй был мягким, благодарным. — Это больше всего, на что я мог бы рассчитывать, — прошептал он. Они так и заснули — сплетённые воедино, как два корня одного дерева, выросшего на каменистой почве власти. За окном лежал огромный, холодный город, полный интриг и опасностей, но здесь, в этой комнате, было тихо и безопасно. Они нашли друг друга снова, и это главное. Всё остальное могло подождать до утра.

***

Первым проснулся Жуковский. Солнечный луч пробивался сквозь щель в тяжёлых шторах, падая прямо на лицо Николая. Он лежал на боку, одна рука под головой, другая — всё ещё покоилась на талии Василия. На его лице не было ни привычной суровости, ни усталой озабоченности. Оно было удивительно молодым и безмятежным. Жуковский не двигался, боясь спугнуть это редкое зрелище. Он изучал знакомые черты: упрямый подбородок, светлые ресницы, прикрывающие глаза, расслабленный рот. «Спящий лев», — с нежностью подумал он. Вдруг уголки губ Николая дрогнули в едва уловимой улыбке, не открывая глаз. — Ты пялишься, Василий, — его голос был хриплым от сна. — Это неприлично. Жуковский фыркнул. —А спать с придворным поэтом — прилично? И потом, вы, Ваше Величество, храпите. Как заправский гренадер. Николай приоткрыл один глаз. — Врёшь. Императоры не храпят. Это государственная тайна. — Его рука потянулась, чтобы поправить сбившиеся тёмные пряди на лбу поэта. — А ты ворочаешься. И бормочешь во сне стихи. Очень мешаешь спать. — Это творческий процесс, — с достоинством парировал Жуковский. — Вы бы поняли, если бы сами попробовали сочинить хотя бы двустишие. — Моё двустишие: «Кофе. Срочно», — проворчал Николай, но улыбка не сходила с его лица. Он потянулся, и его тело вытянулось рядом с Жуковским, как у огромного, ленивого кота. — Боже, кажется, я впервые за год проснулся и не чувствую, будто на мне спит весь гвардейский корпус. Они лежали в тишине, слушая, как за окном просыпается город. Это было странное, волшебное ощущение — обычное утро, но в центре имперской власти, украденное у суеты и долга.

***

Проблема возникла позже, когда встали. Рубашка Жуковского благополучно дожидалась его на стуле, а вот его брюки и сюртук, в спешке сброшенные в библиотеке, остались там. — Отлично, — Жуковский оглядел себя в одной рубашке, доходившей ему до середины бедра. — Как мне теперь пройти к себе? В виде призрака из оперы? Николай, уже одетый в простые штаны и застёгивающий жилет, с интересом наблюдал за этой картиной. — Очень даже ничего, — оценивающе сказал он. — Могло бы стать новым придворным стилем. — Очень смешно, — съязвил Василий. — А что, если нас встретит Бенкендорф? «Ваше величество, а почему ваш поэт разгуливает по дворцу в столь… вдохновенном виде?» Николай рассмеялся — громко, искренне, чего за ним давно не было видно. — Скажу, что это часть секретной миссии. Изучаю влияние лёгкой одежды на поэтическое вдохновение. — Он подошёл к гардеробу и достал оттуда пару своих собственных тёмных брюк и просторный домашний сюртук. — На, носи на здоровье. Выглядишь в моём гардеробе… пикантно. Жуковский натянул брюки, которые оказались ему велики, и запахнул сюртук. Он утонул в ткани, пахнущей знакомым запахом — Николаем, кожей и лавандой. — Ну как? — он сделал шаг, и брюки чуть не сползли. — Превосходно, — ухмыльнулся Николай. — Прямо «несчастный ребёнок, одетый в мундир отца». Очень трогательно. Они по-мальчишески поспорили ещё минут пять, пока Василий не подоткнул штаны и не подпоясался кушаком, найденным на стуле. Теперь он выглядел как очень рассеянный и не слишком удачливый приодетый аристократ. Перед тем как Жуковский должен был тайком улизнуть обратно в свои покои, Николай остановил его у двери. — Василий, — его голос снова стал серьёзным. — Это… это не должно быть раз в месяц. Пока мы можем это украсть… давай красть чаще. Жуковский посмотрел на него — на этого могущественного человека, стоявшего перед ним в растрёпанном виде, и просящего о простом человеческом счастье, как о милостыни. — Хорошо, — просто сказал он. — Но в следующий раз я принесу свою одежду, а то ваши штаны на мне как два мешка. Николай рассмеялся снова и, притянув его за край сюртука, поцеловал на прощание — быстро, но крепко. — Иди. Пока не явились с докладами. И… спасибо. Жуковский кивнул и скользнул в коридор. Он шёл по пустынным залам Зимнего, утопая в чужой одежде, и чувствовал себя не поэтом при дворе, а участником какого-то головокружительного, абсурдного и прекрасного приключения. На душе у него было светло и тепло, а где-то в глубине теплилась надежда, что, возможно, их «тихий бунт» против одиночества всё-таки имеет шанс на успех.

***

Жуковский крался по пустынному коридору, как заговорщик. Он уже почти достиг поворота, ведущего к его покоям, когда из-за угла возникла высокая, худая фигура в идеально сидящем мундире. Граф Александр Христофорович Бенкендорф. Жуковский замер на мгновение, словно школьник, пойманный на шалости. Затем он выпрямил спину, приняв вид человека, глубоко погружённого в государственные думы, идущего на важную встречу. Вид при этом оставался комичным: рукава сюртука закрывали кисти рук, а полы почти касались паркета. Бенкендорф остановился. Его невозмутимое, как маска, лицо не дрогнуло. Он медленно, с ног до головы, окинул Жуковского взглядом, в котором читалась целая гамма эмоций: от легкого недоумения до ледяного презрения и… странного любопытства. Он видел, откуда тот шёл. — Василий Андреевич, — произнёс Бенкендорф своим ровным, металлическим голосом. — Рано вы сегодня. И… не по-погоде одеты. Или это новый поэтический стиль? Жуковский сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Затем он улыбнулся самой невинной и слегка рассеянной улыбкой. — Ах, Александр Христофорович! Вы как всегда проницательны. Да, экспериментирую. Ищу единство формы и содержания. Ощущаешь ли ты себя иначе, облачившись в нечто… более свободное? Не давит ли на творческий дух удушающая строгость фрака? — Он плавно провёл рукой по воздуху, и слишком длинный рукав взметнулся, как крыло летучей мыши. Бенкендорф не моргнул и глазом. — Меня больше интересует, не давит ли на творческий дух излишняя близость к определённым… источникам власти. Это может быть опасно. И для духа. И для репутации. — О, не беспокойтесь, — парировал Жуковский с лёгкой иронией. — Моя репутация уже включает в себя дружбу с опальными поэтами, ночные бдения над рукописями и рассеянность, граничащую с безумием. Немного эксцентричности в гардеробе только завершит образ. Как вы думаете? — Я думаю, что некоторые игры могут закончиться очень плохо, — холодно отрезал Бенкендорф, и в его глазах мелькнуло предупреждение. — Даже для тех, кто считает себя неприкасаемым благодаря… покровительству. Жуковский посмотрел ему прямо в глаза, и его улыбка стала чуть более острой, почти язвительной. — Дорогой граф, вы всё переворачиваете с ног на голову. Это не я пользуюсь покровительством. Это я, если хотите, оказываю услугу. Услугу по сохранению в стенах этого дворца чего-то человеческого, а это, поверьте, самая опасная и неблагодарная работа на свете. Но кто-то же должен её делать? Василий элегантно, почти с клоунским пафосом, поклонился, едва не задев лбом пол из-за непослушных штанин. — А теперь простите, меня ждут строки. Они, в отличие от некоторых придворных, не терпят опозданий. И, не дав Бенкендорфу опомниться, Жуковский зашагал дальше, его нелепый силуэт скрылся за поворотом. Он шёл, чувствуя на спине ледяной взгляд, и тихо смеялся. Это была маленькая, но важная победа. Бенкендорф ещё минуту стоял неподвижно. Он медленно поднёс руку к переносице, как бы проверяя, не спит ли он. «Я только что говорил с придворным поэтом, одетым в императорские штаны, о сохранении человечности в дворце? Мне определённо нужно больше сна». Едва он сделал несколько шагов, как навстречу ему, насвистывая какую-то весёлую арию, выплыл Александр Сергеевич Пушкин. Увидев мрачное лицо шефа жандармов, Пушкин сияюще улыбнулся. — Ваше Сиятельство! — воскликнул он с притворным восторгом. — Вы выглядите так, будто только что прочитали мои последние стихи! Неужели они произвели столь сильное впечатление? Бенкендорф, чей и без того перегруженный мозг с трудом воспринимал новую порцию абсурда, смотрел на Пушкина с немым вопросом. — Пушкин… — начал он, но не нашёл слов. — Я ведь пошутил, граф, успокойтесь! — Пушкин весёлым жестом хлопнул его по плечу, отчего Бенкендорф дёрнулся, как от удара током. — Хотя, признаться, ваше лицо — настоящая поэма! Такой концентрации трагизма и недоумения я не видел со времён последнего заседания цензурного комитета! Пушкин рассмеялся собственной шутке, а Бенкендорф, бледный, лишь беззвучно пошевелил губами. Ему начало казаться, что весь дворец медленно, но верно сходит с ума, и он остался единственным хранителем рассудка в этом безумном мире. — Мне пора, — хрипло выдохнул он, пытаясь обойти Пушкина. — Конечно, конечно, не смею задерживать! — Пушкин галантно посторонился, снова насвистывая. — Удачи вам, граф! И поменьше мрачных мыслей! А то штаны, того и гляди, покажутся тесными! Бенкендорф почти побежал по коридору, а Пушкин, проводив его весёлым взглядом, пожал плечами. — И чего его так пробрало? Точно, наверное, мои новые стихи прочитал. Надо будет Василию рассказать, как мое творчество действует на сильных мира сего. А вдали уже слышался чёткий, нервный шаг Бенкендорфа, спешившего в свой кабинет, где царили только порядок, досье и никаких поэтов в чужих штанах.