Её воля

      Воздух в купальне — влажный, сладковато-пряный, ни на что не похожий; диковинный аромат расслабляет тело, но не беспокойный разум.       Даже несмотря на то, что невеста, прислушавшись, всё же оставила его одного.       Долго так… не получится.       Вот бы он только мог вместе с дорожной грязью стереть росчерки шрамов и пятна незаживших кровоподтёков; вылезти из собственной истерзанной кожи, подобно ледяным морским змеям…       Всё было бы стократ проще.       Ингельд выжимает мокрые волосы, вздрогнув всем телом: купальня уже остыла.       Ему следует выйти.       Рано или поздно — придётся.       Его отвлекает медленный, осторожный перестук в запертую изнутри дверь: должно быть, невеста считает так же.       — Ты… в порядке?       Голос её встревожен — будто подозреньями, не сбежал ли нерадивый жених через окно в одном исподнем.       Ингельд на миг вновь видит себя неразумным дитятей, забившимся в угол в безмолвной мольбе: не троньте, не смотрите! — и упрашивающим богинь забрать его далеко-далеко, в величественный небесный Ски́рхейм, прочь от смертного тела.       Только он уже давно не дитя.       Что ж… пусть берёт то, за чем явилась.       Он выдыхает — рвано, обречённо — и отпирает дверь.

***

             В последние дни Эльсвит ведёт себя аккуратнее прежнего.       Осторожничает, перемежает грубость ласкою… однако поцелуи обветренных сухих губ отчего-то ощущаются больнее раскалённого воска на коже.       Лёгкие касания — страшнее той долгой одинокой ночи в крепких путах.       Ингельд сам не понимает, отчего.       Быть может, Эльсвит просто-напросто перестаёт быть перед ним… настоящей.       Её любовь таится на конце оплетённого кожей кнута, и Ингельд это знает. Такова её природа, столь же привычная и неизменная, как серые глаза и по-эрлендски смуглая кожа; как опоясанная железом нога и хриплый кровавый кашель; как всё, что Ингельд принимает от начала и до конца.       Эльсвит слишком много страдала в жизни: от одних её леденящих историй Ингельд долгие ночи не мог сомкнуть глаз.       Однако с ним… она может забыть о пережитом.       Облегчить вечную муку; утолить бесплодную злобу на чужую силу и собственную слабость.       Ингельд рад послужить ей в этом.       — Я хочу взять тебя, — молвит она однажды лукаво и вкрадчиво, — в постели твоей матери.       Он дёргается от нежданных слов, будто от пощёчины.       Покои ярлины с самого её отбытия были неприкосновенны, а единственный ключ — спрятан в подпольном тайнике, будто величайшее сокровище.       Иные — те, кто птицами-падальщицами слетелись сюда, почуяв вонь обезглавленного города — спят и видят, как входят в эти покои хозяйками-завоевательницами.       Эльсвит средь них — особенная.       Всегда была.       И оттого Ингельд повинуется, передавая ключ.       В покоях матери… как он и ожидал, ничего не изменилось: лишь гладко расстеленное покрывало успело подёрнуться пылью.       Он сперва хочет повернуть назад — однако с силою подавляет внутри это стремленье.       Эльсвит, кажется, довольна.       А когда вжимает его в мягкие перины — сдавливая горло, наваливаясь сверху, — становится довольней прежнего, и Ингельду на мгновенье кажется, будто калечному телу её всё же не чуждо наслаждение.       Торопливый стук снаружи подобен грому: обыкновенно слуга, приглашающий его к трапезе, стучит вовсе не так.       — Господин! — голос одного из этих безымянных мальчишек до странности взволнован. — Весть у меня, радостная весть! Прошу, отзовитесь!..       Ингельд чувствует, будто невидимый удар разом выбивает воздух из груди; взгляд его беспорядочно бегает по комнате да замирает на окне, что выходит на порт.       Там, в закатной дымке, уже видны очертанья драконоглавых кораблей.