Раздели моё одиночество

      Айзен не мог знать, да и вряд ли понял, почему Хирако обратился к нему с таким резким заявлением, но наверняка, додумал своей чуткой соображалкой. Хотя бы то, что каждый капитан готов встать на защиту своих офицеров, а судя по всему, его лейтенант была девушкой весьма чувствительной и любимой, поэтому конкретно её он будет защищать тщательнее других. Соске принял это как данность, не подозревая глубинного подтекста, и ответственно кивнул, тем самым уверив, что также усердно будет оберегать лейтенанта Хинамори.       — Хирако-тайчо, — она уже успела смутиться, резко сменив настроение, поспешно утирала слёзы и просила не принимать слова капитана всерьёз.       Теперь он, наконец, мог расслабиться, когда все дела были улажены, и в честь этого сделал ещё глоток чая, но тут же скривился, будто вся радость его мгновенно покинула.       — Фу… какая редкостная дрянь, что это, Момо?       — Это… — она замешкалась, — любимый чай…       Он слышал, как тяжело ей перестроиться и не ляпнуть такое привычное «капитан Айзен», но всё же она сдерживала себя и вовремя поправляла, а он подсказал ей, как теперь к мелкому обращаться, чтобы это выглядело естественно.       — Соске-куна?       — Да.       У Хирако вытянулось лицо, он отставил чашку и тихо бросил: «сорян», мальчишке, который сам не помнил, что этот сорт его любимый, однако же, хлебал с удовольствием, что служило вполне красноречивым доказательством.       — Хирако-тайчо… — осторожно позвала лейтенант, — что теперь… будет?       Этот вопрос был не из лёгких и мог включать в себя вообще, что угодно: что будет с Соске, что будет с ним, с ней, что будет с отрядом, с Готеем, с заключением, с сердцем в ящике стола. Но он, разумеется, понимал, что Хинамори интересовалась именно Айзеном, все остальные вопросы были его собственными, просто чутко откликнувшимися на её вопрос, но ни об одном из них или последствиях оных он думать не хотел и не позволял себе.       — Да будь, что будет, Момо. Пока что оставим его у себя, а там посмотрим. Вернутся силы — будем тренировать, не вернутся — будет бумажки перебирать помогать тебе, не в лес же его обратно нести, а, Соске?       Мальчуган согласно кивнул.       Хирако широко зевнул и проскулил как побитая собака, только сейчас осознав какой же чертовски длинный выдался день, бесконечно длинный и безумно богатый на события.       — Ну, время уже позднее, — заключил он, поднимаясь с места, — пора и отдохнуть.       — Да, — поддержала его Момо, тоже вскакивая с места и начав с ходу прибирать как минимум со стола, а узрев бардак вокруг, поспешила заверить, — я всё уберу, Хирако-тайчо, вы можете идти.       Вот за это он её тоже очень ценил. Он мог бы бессовестно скинуть эти хлопоты на неё, а она ничего бы ему и не возразила, но Хинамори всегда первой предлагала помощь, а он был счастлив не отказать ей в этом.       — Какое же ты у меня сокровище, Момо, — он снова наклонился к ней, и в этот раз она уже была готова оттолкнуть его за излишнюю тактильность, но не успела, замерла, пока он шептал ей на ухо, — поставь, пожалуйста, барьер, как будешь уходить, — и уже громко закончил, — ну золото, а не лейтенант. Идём, Соске!       Он лихо заменил одни объятия другими, схватил мальчишку на руки, и только теперь осознал, что носит его весь день просто потому что по какой-то причине у того нет сандалий, а не потому что он сладенький папкин малыш. Хирако это никоим образом не смущало, поэтому он и заметил это только теперь. Впрочем, на ночь глядя тапки ему всё равно  ни к чему.       Перемещаться он решил целесообразным исключительно мгновенной поступью, и не потому что торопился показать мальцу Сейрейтей, отряд, или собственный дом, а потому что не все вокруг были тупыми и слепыми, собирать лишние неприятности было не за чем, ему хватит и тех, что он уже успел нахватать.       — Ну вот, — сказал он, опуская Айзена на татами, — располагайся, — а когда поднял глаза и увидел, в каком беспорядке находится его жилище, покинутое вот уже как три дня назад, то поспешил прибраться, пусть и засовывал шмотки в шкаф как попало скомканными, иначе он всё равно не умел.       Повсюду валялась упаковка быстро приготавливаемой еды и прочих перекусов на ходу, какая-то часть посуды тоже была одноразовой, а вся нормальная была или в раковине уже немного поросшая плесенью, или пала смертью храбрых под остатками еды, приобретших вид древних окаменелостей. Хирако бегал и суетился, собирая мусор, но совершенно не стеснялся этого раздрая.       На мебели и на полу скопилось довольно много пыли, не было её только на кухне, да на полках с проигрывателем и пластинками, очевидно, в местах, где он чаще всего бывал. Его дом, вообще-то говоря, был удивительным, если сравнивать с апартаментами других офицеров. Страсть ко всяким вещицам из мира людей была у него ещё столетие назад, а теперь, когда будучи вайзардом он провёл последние годы бок о бок с людьми, вообще не мог отказать себе в подобном.       На столе переливалась небесно-голубая лава-лампа, и Айзен на какое-то время залип, глядя на неё. Шинджи как никто другой его понял и хохотнул беззвучно, он и сам мог так просидеть три часа к ряду и опоздать куда угодно, на любое собрание и войну. Помимо пластинок на полках были и книги, только выбор, в отличие от музыкального, был гораздо беднее и в основном состоял из посредственного массового чтива, чья задача была только развлечь, а не научить чему-то. Но среди прочего была и пара-тройка весомых произведений, с которыми по неведомым причинам и благодаря случайностям он все-таки умудрился познакомиться.       Пока он собирал мусор, Айзен изучал обстановку его дома, и у Хирако на задворках сознания маячила мысль: «интересно, что он почувствовал бы, увидев это, если бы был прежним собой». Почему-то он был практически уверен, что это было бы презрение. Покончив с мусором, он дошёл и до раковины, где горой высилась посуда, ему смертельно не хотелось этим заниматься, но сквозь нежелание и страдания, раздражённо пыхтя и ноя периодически в голос, он всё же занялся и ей.       Когда он закончил и выключил воду, услышал тихое «шурх, шурх», а выглянув с кухни, знатно удивился, глядя как Айзен Соске подметает полы в его доме. В другой ситуации он бы, наверно, надорвал живот от смеха и упивался бы подобной картиной, но сейчас она больше вызвала умиление.       — Молодчик, Соске, — поворошил он ему волосы и только больше растрепал, — ещё на кухне осталось подмести и всё. Быстро мы с тобой управились.       Пока мелкий дометал пол, Шинджи достал из шкафа футон, и расстелил на полу, а когда они оба уже готовы были ложиться, он принёс стул в центр комнаты и поднялся на него. Айзен заинтересованно смотрел за его телодвижениями, а капитан потянулся к лампе и повесил на неё странный фонарь из чёрной бумаги.       — Что это? — тихо спросил мальчик.       — Это магия, — чрезмерно довольный собой, прошептал Шинджи и спрыгнул со стула.       Он быстро начал раздеваться, не понять куда торопясь, и крикнул Соске тоже поскорее это сделать. Тот послушался, но в отличие от Хирако, побросавшего на пол форму как попало, свою аккуратно сложил рядом. Они улеглись и тот из них, что был взрослым, по крайней мере, внешне, с восторгом прошептал.       — Смотри-смотри!       Фонарь был из очень плотной бумаги и практически не пропускал свет, но в нём было много фигурных отверстий, через которые лучи и проходили, образовывая на стенах и на полу картину ночного неба, полного звёзд. От тепла лампы фонарь нагревался и медленно начинал вращаться, и звёзды тоже лениво плыли по комнате. Картина завораживала, и смотреть на неё можно было бесконечно. Они лежали так, каждый думая о чём-то своём, или не о чём не думая, и никто не нарушал молчания, пока глаза у Шинджи не начали слипаться. Он в очередной раз зевнул и посмотрел на Айзена.       — Не спишь?       Мальчик покачал головой.       — А пора бы, — и он лёг на бок, поворачиваясь к Айзену лицом, а того, поддавшись не понять какому порыву, почему-то подтолкнул сделать тоже самое и повернуться на тот же бок, не осознавая, но подсознательно ожидая, что Соске не даст себя развернуть, не откроет спину, удара в которую всегда ожидал, однако, он подчинился и лёг с Хирако в позе ложки.       Он уже засыпал, убаюканный медленным течением звёзд, но повернувшись и уставившись теперь на открытую шею, утратил это приятное чувство забытья. В воспоминаниях возникла картина разрушенной поддельной Каракуры, их сражения, внезапного появления Ичиго, чёрной гецуги, направленной в Айзена, и пронзительно яркого света северного сияния, окутавшего его спину. Когда-то он не мог позволить себе оставить её открытой… а сейчас Хирако машинально ткнул в то место на шее, где раньше была печать.       Ничего не случилось. Мелкий тоже никак не отреагировал. Всё это было в прошлом, теперь это был совершенно другой человек. Он плотнее укутал мальчика в одеяло, попутно замечая, что у того на правом плече возле изгиба шеи маленькая тёмная как и его глаза родинка. Он ближе придвинул чужую спину к своей груди, и зачем-то уткнулся носом в пушистые волосы, от которых пахло больницей. Странно, но этот запах приносил успокоение. Оказаться в бараках четвёртого отряда для военного означало, во-первых, что он не умер и, во-вторых, что он больше не на поле боя, может расслабиться и прийти  в себя. Больничная койка была для него равна отдыху, если на ней, разумеется, был не кто-то другой, а он сам.       Хирако вяло моргнул свинцовыми веками и когда снова приоткрыл глаза, сон как рукой сняло. Он вскочил на ноги, ошарашено озираясь по сторонам.       Кругом, докуда только мог достать взгляд, распростёрся очень странный, мрачный, глухой, тёмный лес из одинаковых, голых, мёртвых деревьев. Но взгляд и не мог уйти далеко, потому что всё в этом лесу от почвы до небес было непроглядно кромешно чёрное или сумрачно серое как в безлунную пасмурную ночь. Сами деревья, хоть и не оставляли сомнений в том, что они деревья, выглядели до ужаса неправильными, будто состояли из застывшей смолы, текущей вверх от корней, а местами продолжающей медленно ползти, постепенно застывая и наращивая на ствол слой за слоем всё больше толщины. Поверх затвердевшей уже новая смола ползла и вновь застывала. Те капли, что были упорнее остальных, добравшись до самого верха, с кончиков ветвей возносились к металлически тяжёлому небу. Отрываясь, каждая капля приобретала идеальную сферическую форму, вопреки движению.       Шинджи с недоумением коснулся одного такого дерева, и понял, что зрение и воображение его не обманывают, верхний слой действительно был мягкий и липкий.       — Фу, — с отвращением одёрнул он руку и хотел машинально отереть о то же самое дерево, но быстро сообразил и вытер о подол белого юката, — Что за…       Понятия не имея, что происходит, где он находится, как сюда попал и что делать, Хирако, что случалось довольно редко, решил не спешить, а спокойно обмозговать ситуацию. Он сел на землю в позе лотоса, прислушался к собственным ощущениям, с рейацу всё было в порядке, с чувствами — тоже, только с местом было что-то не то. Оно чем-то напоминало разделитель миров, течение времени и пространство ощущались здесь по особенному, он как никто другой, будучи обладателем занпакто, управлявшим чувствами восприятия пространства, мог это понимать. А ещё он не ощущал рядом с собой никого, значит, точно находился в каком-то другом измерении.       Вопрос был в том, как вернуться обратно. Он продолжал сидеть и думать над ним, пока не сконцентрировался до той степени, что заметил-таки рядом чьё-то присутствие, точнее, заметил чьё-то очень слабое присутствие чёрт знает где, и на каком далёком от себя расстоянии.       Хирако поднялся и беспечно во всю мощь своих лёгких крикнул:       — Эй! Где ты?       Он слышал, как звук его голоса разносится по округе, но ни разу он не вернулся эхом к нему, и ответа тоже не последовало.       — Хм…       Пришлось брести наугад, вслепую ощупывать, если внутренним чутьём вообще можно было производить подобное действие, область вокруг себя. Пройдя немного, он ощутил, что двигается в верном направлении, приближается, и крикнул снова.       — Эй! Я знаю, что ты там! Может, перестанешь скрываться и покажешься?       Молчание.       — Вот козёл, — буркнул Хирако себе под нос, упорно преследуя человека, что оказался на какое-то время его попутчиком в этом странном месте, очень скользким попутчиком, потому как едва он обозначал своё местоположение, тот снова скрывался из поля зрения.       Мысли, что ему могут угрожать, не возникало — если тот, другой, прячется, значит, сам боится. Хирако сменил тактику, подавил рейацу и всячески старался скрыть собственное присутствие, пока упорно приближался и всё явственнее начинал ощущать его.       Когда он оказался на расстоянии, на каком смог бы хоть что-то разглядеть, осторожно зашёл сбоку, вглядываясь в непроглядную тьму. Под одним из деревьев действительно кто-то был, прятался, старался слиться с корнями и почвой, вжимаясь в них как можно сильнее. На нём было ещё недавно белое, а теперь полностью перепачканное в смоле и грязи, юката, и кожа была полностью вымазана. Волосы в такой темноте казались чёрными, но не узнать завитки этих прядей, ткнувшись в которые он собирался уснуть, Шинджи просто не мог.       — Что за дела, Соске? — строго окликнул он мальчика.       Из темноты на него воззрились два, почти сияющих белками на фоне тьмы вокруг, огромных перепуганных глаза. Его трясло, он ни слова не говорил, не двигался с места и старался не дышать, не смотря на тяжело вздымающуюся от ужаса грудь.       Хирако стало не по себе. Не его же он так напугался? Место было не из приятных, это точно, но не до такой же степени ужасным, чтобы помирать от страха. Он снова сконцентрировался, пытаясь на этот раз обнаружить хоть какую-нибудь угрозу, все его усилия были направлены на другие органы чувств, но и глаза оставались открытыми, и он скользил взглядом из стороны в сторону, пока боковым зрением не уловил шевеление. Соске по какой-то причине словил паничку, слёзы потекли по его щекам, смывая грязь и оставляя после себя дорожки белоснежной кожи.       Он заставил себя оторвать взгляд от мальчика и посмотреть за собственное плечо, а там ему буквально дышала в затылок не имеющая физической формы фигура, если к ней вообще было применительно понятие дышать. Она не из чего не состояла, словно тень, но только стояла она вертикально прямо за спиной, а не лежала горизонтально на земле, да и света здесь не было, чтобы кто-то мог её отбрасывать. А ещё… он никак её не почувствовал.       Ему хватило доли секунды, чтобы сорваться с места, а в следующее мгновение там, где он стоял, разверзся поток чёрной субстанции, из какой состояла и эта фигура, лишённая оболочки и только смутно напоминавшая размытый человеческий силуэт. Не понять было, из чего она состоит, потому что никак не ощущалась, ни физически, ни духовно.       Хирако отскочил в сторону, но не к Айзену, подавив первый порыв схватить малого и бежать вместе с ним. Вместо этого он прислонился к другому дереву и внимательно наблюдал, как не подающая признаков присутствия сущность, потеряв его из виду, успокаивается, замирает и будто засыпает, не двигаясь больше.       Хирако так сильно сморщился, выражая крайнюю степень недоумения, что и без слов это можно было понять, но он всё же глухим шёпотом поинтересовался.       — Что это за херня?!       Тень тут же двинулась на него. Пришлось снова изловчиться и поменяться с ней местами обратно, заняв предыдущую позицию.       Соске прикрывал рукой рот, по-видимому, пытаясь заглушить всхлипы, дышал он теперь через него, потому что нос был забит соплями, а реагировала эта штука на звук, и любой шмыг мог стать для него последним, учитывая то, что ребёнок не обладал никакими духовными способностями.       Хирако сначала пытался объясниться с ним взглядом и жестами, страшно выпучивая глаза, ясно осознавая теперь, почему Соске ему не отвечал и почему прятался. Попытки поговорить молча не увенчались успехом, да и чем мальчик мог бы помочь ему в таком состоянии, вряд ли придумать план, или подсказать где они. Капитан был ответственен за них обоих в этой ситуации, и ждать помощи, кроме себя самого, было неоткуда.       Хирако нахмурился и призадумался, уставившись на мальчугана. Мир, в котором совершенно иначе текло время, пространство, что не поддавалось законам привычной логики, отделённое от внешних миров, которые он худо-бедно знал, и знал, как туда попасть, а заодно и как выбраться. Здесь они оказались вдвоём… при каких обстоятельствах? Он же собирался лечь спать. Это просто сон? Нет, сны не бывают настолько реалистичными, не смотря на творившийся вокруг ужас, будто это был чей-то кошмар, которого, к слову сказать, лично он ни капельки не боялся. Что-то подсказывало ему, что не уклонись он от атаки этой тёмной твари, боль была бы реальной, а он вряд ли бы проснулся. Да и уклониться он смог, всё же во снах обычно ты бежишь бесконечно долго, а по факту не двигаешься с места.       Ещё проблема этой теории была в том, что их тут было двое. Если это его сон, то с чего бы такие образы? Он не видел ничего подобного ранее, да и не мог представить такого Соске, пусть он и был сейчас ребёнком, а если это сон Айзена, то он не может осознавать себя в нём.       — Ерунда какая-то, — сквозь зубы буркнул Шинджи, забыв про бестелесное чучело, но раз уж оно снова заставило его сдвинуться с места, воспользовался этой возможностью и схватил мальчишку вместе с комьями грязи, вырванными в спешке из земли.       У него на руках Айзен вёл себя так же тихо и безостановочно дрожал. Очень странно было осознавать это. Если бы здесь был он прежний, к нему никто не посмел бы приблизиться, духовное давление не позволило бы, а сейчас он был беспомощен и не мог даже сбежать, потому что скорость этих существ, как минимум при атаке, была куда как больше рефлексов обычной души.       Неужели мог настать момент, когда Шинджи пожалеет о том, что этот монстр утратил силы? Он хаотично цеплялся за эти мысли у себя в голове, пока бежал прочь без оглядки, попутно подмечая, что эти существа нацелены на них, улавливают каждый его шаг, преследуют, и их становится всё больше. Почему когда он шёл один, он их не замечал? Или это они не замечали его? Дело в Айзене. Что-то привлекало их именно к мальчишке, а учитывая, что в нём не было ни капли сил… хотя… каким-то же образом он его нашёл? Разе не потому что почувствовал крупицу рейацу?       Его вдруг осенило, и он резко остановился.       Лежавший до этого более-менее спокойно ребёнок, запаниковал. Капитан закрыл глаза, попытался сконцентрироваться, как делал это в самом начале, но его панически трясли и дёргали. Он понимал, что их окружают, но упорно стоял на месте.       — Хирако-тайчо! — даже мальчик в какой-то момент не выдержал и сорвался на крик.       — Доверься мне, — уверенно и даже слегка угрюмо буркнул Шинджи, не открывая глаз.       Когда он вновь их открыл, то увидел перед собой мелкого, сидящего уже на футоне в полушаге от него самого, с вырывающимся из груди сердцем и бешеными глазами, но всё же, целый и невредимый. Хирако нехотя поднялся с подушки, усевшись напротив, и буднично спросил:       — Первый раз это видишь?       Соске ещё какое-то время приходил в себя, потом, видимо, пытался припомнить, но в итоге согласился, что это случилось с ним впервые.       Пока мальчик переваривал это всё, сидя на своей колокольне, Шинджи сидел на своей и молча откровенно охреневал, с того какой кошмар творится во внутреннем мире Айзена. Он знал, что другие духовные сущности, в теории, могут проникнуть в твой внутренний мир, но не помнил случаев, чтобы это было вот так, когда один шинигами оказывается внутри души другого, и, почему-то, он вменял это себе в вину, хотя не догадывался о истоках этого ощущения. Оно вставало далеко не на передний план, на нём красовалась до дрожи ужасающая картина мёртвого и непомерно мрачного мира, где он был один, и мало того, его же собственный мир пытался уничтожить его изнутри, а он не мог этому ничего противопоставить. Он не мог даже позвать на помощь… кого? Кьёка Суйгецу? Он был там один, да даже если и позвал бы, его прежде поглотили бы эти сущности, и мелкому только и оставалось, что умирать от страха и прятаться.       По факту внутренний мир любого в какой-то мере одинок, он только твой и ты в нём один. Занпакто, или в случае вайзардов ещё и пустой, всё это тоже ты, это части тебя, а с его ребятами иной раз и заходить не хотелось, если только они не начинали полномасштабную войну в его внутреннем мире. Когда Саканаде становилось скучно, она устраивала с пустым сговор, лишь бы Хирако заглянул проверить, какого чёрта у него на душе твориться. А затем стравливала их, и любила наблюдать за этой странной во всех смыслах битвой, где и он и пустой, оба были на себя не похожи, где и без того геометрически неправильный ассиметричный мир с невозможными законами физики ещё и находился перманентно под действием шикая, где всё было перепутано. Но она ему всё равно нравилась больше, чем до ужаса скучный суровый пустой, из развлечения у которого на уме были лишь кровопролития и смертоубийства. С такими тараканами в голове было очень весело жить, точно не соскучишься, и разбираться с ними он не собирался. А вот чувство всепоглощающего настолько отчаянного беспросветного одиночества, которое он испытал только что в мире одного маленького шинигами, ему явно знакомо не было.       Хирако слишком сложно было принять это. Даже на его теле волоски вставали дыбом, хотя его мало что могло напугать, и пугал не сам мир, а мысль, что с самого начала и до конца этот идиот скрывал внутри себя ЭТО. Внутренний мир Айзена был явным, пусть и искажённым, образом того, через что ему пришлось пройти, и это не было бы бедой, если бы тени были всего лишь тенями, призраками реальности. Он не припоминал, чтобы внутренний мир шинигами мог по настоящему угрожать своему хозяину. Если бы его каким-то образом не оказалось во внутреннем мире Соске, его, кто знал, как зайти и выйти из подсознания, что тогда с ним случилось бы? А если он окажется там один, он справится? К тому же он не догадывался, как его затянуло в чужой внутренний мир, и сможет ли он проделать подобное снова осознанно, если это потребуется.       Похоже, поспать ему сегодня точно не удастся, по крайней мере, он решил отказаться от этой идеи от греха подальше.       — Ложись, — глухо сказал капитан и похлопал по футону, — сегодня ничего подобного больше не произойдёт, я тебе обещаю.       Пока Айзен пытался улечься, Хирако уже собрался, хотя это громко сказано, он же даже глаза не успел прикрыть, и выглядел теперь как потрёпанная кошёлка. Но он всё равно решил не спать уже больше сегодня, сказал, что ему нужно подумать, вышел, и занялся этим нелёгким делом на крыше собственного дома, чтобы быть подальше от подобных инцидентов, но не слишком далеко от их причины.