Раздели моё одиночество

      Хирако не торопился, специально шёл медленно, чтобы проверить реакцию Айзена и его терпение, и оно было поистине ужасающим. Всю дорогу он безропотно следовал неотступно за своим капитаном каждый шаг за его шагом, но в отместку, а может и не из мести вовсе, прожигал его затылок с такой страстью, что он плавился. Впервые в жизни, бегающие вдоль позвоночника Шинджи мурашки, вызванные этим человеком, были не от пробирающего до мозга костей ужаса, а от жара, и отчаянно хотелось, чтобы этих боязливых засранцев кто-нибудь уже прикусил у него на загривке, чтобы перестали носиться.       Он давно уже пережил все этапы любого рода близости от первой невинной влюблённости до банального секса на одну ночь, но отчего-то неумолимо потряхивало и его, может всё дело в том, что это был Айзен? Да, не тот самый, конечно, но всё же… и для этого конкретного это точно было впервые, потому что он ничего не помнит. Интересно, был ли у предыдущего опыт в подобных делах? Любил ли он? Спал ли с кем-то? Шинджи действительно не знал о нём ничего.       Едва Соске закрыл за собой входную дверь, как неминуемо снова набросился на капитана, но в этот раз безуспешно, цель его желаний ловко вывернулась из рук и проследовала вглубь дома, двигаясь вперёд спиной, чтобы неотрывно следить за ним с безумно довольной улыбкой на лице и глазами, наполненными игривой ебанцой и придурью.       Шинджи остановился возле стола, не то чтобы он предпочитал развлекаться на нём, это было не очень удобно, но там у него хранилась очередная, припёртая им из мира живых, вещь, которая будет им сейчас очень кстати, и впредь придётся мотаться за ней туда, уж больно удобная была штука.       Он поманил ждущего команды «взять» покорного мальчишку к себе и наконец-то одобрительно прикрыл глаза, позволяя накинуться снова. Подпустил, и позволил и ему и себе забыться в жадном, не содержащем ни капли нежности, одну лишь страсть, поцелуе. Чтобы цепко поймать в ловушку собственных рук чужие хакама, ловко развязать и наслаждаться той реакцией, что выдал Соске, когда знающие своё дело опытные руки стали смазывать причину всей этой тряски.       — Нравится? — глухо шепнул Шинджи для пущего эффекта, безжалостно проходясь крепко сжатой и хорошо смазанной рукой и вверх и вниз, пока мальчишку натурально трясло, он прекрасно знал насколько это приятно, не просто же так эта смазка у него валялась.       Он хотел было довести Соске не только до исступления, но и прямиком до финала, не испытывая такой уж отчаянной потребности в разрядке, как он, и начал заниматься этим целенаправленно, ловя дрожь его тела губами где-то на шее, которая так удобно находилась теперь перед его лицом из-за разницы в росте. Но довести начатое до конца ему не дали подрагивающие в лихорадке руки, что взялись судорожно развязывать уже его пояс.       «О», — хохотнул он про себя, — «понеслась», и не стал противиться ни тому, что с него спали хакама, ни тому, как затолкали его на стол, ни тому, как резко и широко развели ноги. Морально он был готов, что придётся немного потерпеть, или терпеть весь этот акт безудержной и беспощадной любви свихнувшегося на нём подростка, но на удивление терпеть ничего не пришлось, только то, как внезапно повело и его.       — Чёрт, — он не понял, сказал ли это вслух, когда его поясницу рефлекторно выгнуло, он машинально обхватил шею Соске рукой, потому что так было всего удобнее, а дальше не делал уже ничего, отдавшись страсти этого мальчишки, которой с лихвой хватало на двоих.       Он не ожидал, что будет настолько хорошо, чего угодно, но не этого. Каких-то неловких лобызаний, неудачных попыток, спора за то, кто где будет, в конце концов, но не ожидал, что этот тихий и робкий мальчик так резко и без сомнений возьмёт его, и будет двигаться так, что Хирако не останется больше нечего, кроме как без остановки вздыхать и мысленно молить, не останавливаться. Только непослушными пальцами, вцепившимися в ткань и дрожащими вздохами давать понять тому, что он всё делает правильно, нет, превосходит все его смелые ожидания, хотя их и не существовало до сих пор.       В какой-то момент страсть настолько завладела Соске, что он просто стянул капитана со стола и припечатал к стене рядом, и этой секундной заминки хватило, чтобы следующим движением выбить из Шинджи не вздох, а стон наслаждения. Он вдруг так обрадовался этой опоре за спиной и рукам, что крепко держали его, потому что конечности предательски ослабли от дрожи, не слушались, не держались больше за парня, что так лихо владел им и вертел, как онемевшей тряпичной куклой.       Не верилось, что может быть настолько хорошо, что настолько хорошо может быть с ним, что хорошо может быть и в этой позиции, и что Соске сможет довести его до такого состояния, что он начнёт стонать, да так откровенно. На каждый новый толчок новый стон, чем глубже, тем громче, чем быстрее, тем короче. Он будто чувствовал… если не осознавал, то интуитивно делал то, что заставило всё сокращающиеся стоны Шинджи слиться воедино, в один протяжный крик, пока конечности предательски сводило судорогой, а сознание на несколько мгновений умерло и почернело ради парочки оглушительных фейерверков.       Подобное откровенное проявление эмоций он видел разве что в не очень качественных кинокартинах, если к ним вообще можно употребить подобный термин, определённого жанра в мире живых, и всегда полагал, что это чрезмерно вычурная, доведённая до предела, до абсурда нелепая игра дурных актёров. Он отказывался верить в то, что подобное бывает и в реальной жизни, а тем более, что эти звуки секунду назад издавал он сам.       Когда немного попустило, Хирако почувствовал, что и Соске достиг логического финала, и следы его бурной деятельности теперь во всех смыслах принадлежали ему. Оказалось, если довести скромного тихого мальчика до крайности, он покажет во всей красе, что совсем не скромник, и что он всё ещё тот самый Айзен Соске, который силой может взять то, что захотел. Удивительно только то, что в этот раз взять он захотел своего капитана.       Шинджи улыбнулся этой мысли, а потом и вовсе безудержно рассмеялся, запрокинув голову. Как же это было нелепо и смешно, но в тоже время по какой-то причине делало его счастливым.       Соске взглянул на капитана с лёгким беспокойством, а тот вместо ответа теперь сам заткнул мальчишке рот с той же страстью, с какой накидывались и на него, и пока не насытился, не отпускал.       — Ничего, — шепнул Хирако в губы, когда перестал сминать, — отпусти меня, и я пойду по новой мыться.       Соске снова стал собой, беспрекословно слушался как покладистый любимый пай мальчик капитана, и отпустил того в ванну. По возвращении Хирако стало очень весело с несчастного футона, на котором его безропотно ожидали, может и не зря он всё время забывал про него, второй им и не понадобиться теперь. Он задорно вскочил прямо на Айзена, как только выключил свет, и собирался этой ночью проверить ещё и иного рода выдержку своего третьего офицера — сможет ли тот пролежать всю ночь без движения в одной позе и не скинуть с себя капитана.       Но реальность оказалась куда прозаичнее. С утра Щинджи оказался не просто в другой позе, а вообще один, и варианта было тут ровно два: либо Соске чёртов гений, что может и кота с себя снять, не разбудив, либо Хирако спит как мёртвый, так что его и войной не разбудишь, но скорее всего всё вместе.       Едва он разодрал глаза, почувствовал манящий запах кофе, и спать дальше резко перехотелось. Хирако поднялся и с изумлением обнаружил как побаливают у него ноги и совсем не от прогулок по Руконгаю. У него, как у любого военного, хорошая физическая подготовка подразумевалась, конечно, но садиться на шпагат каждого не просили, а судя по ноющим бёдрам, он этим вчера всю ночь и занимался.       — Доброе утро, — пробубнил капитан, вваливаясь на кухню за своим кофе, и едва им не подавился, когда услышал ответ.       Нет, Айзен не сказал ему, что Сейрейтей горит, или что Готей пал, он тоже пожелал ему доброго утра, но с таким лицом, что Шинджи стало не по себе. Этот чёрт… счастливо улыбался.       — Ну, переспали мы… допустим… это что, достижение? Или тебя что-то другое веселит?       — Нет, — мягко ответил Соске, — а разве улыбка это преступление? Просто я рад вас видеть, Хирако-тайчо.       Хирако передёрнуло и проняло от затылка до поясницы. Не далее как несколько часов назад он ловил это же ощущение только по совершенно иному поводу, а теперь… снова. Этот холодок на загривке, предупреждающий об опасности, был слишком хорошо знаком, чтобы быть просто проигнорированным. Шинджи резко отпрянул от стола и пошёл собираться.       — А как же кофе?       — Перехотел, желудок скрутило, — буркнул капитан и даже не соврал, ему бы сейчас никакой кусок в горло не полез бы.       Соске стал собираться вместе с ним и, вроде бы, всё было абсолютно обыденно, только Хирако не покидало странное неприятное навязчивое чувство неминуемой беды. Когда оба уже оделись и привели себя в порядок, Шинджи с замиранием сердца протянул руку в сторону третьего офицера, а тот по-прежнему смотрел на него с улыбкой, с той самой чёртовой улыбкой, которую он так ненавидел, и он мог бы поклясться, что Айзен…       Кьёка Суйгецу лёг в руку капитана, и это остановило тот панический вой, что развёртывался в его голове, хотя напряжение, отнюдь, не спало. Хирако кивнул головой на выход, и сам же словил себя на ощущении, будто собрался вести узника под конвоем, а не идти на работу с сослуживцем.       Улыбка на лице Айзена дрогнула, на секунду сделавшись чуть шире, но он безропотно подчинился и пошёл вперёд. Шинджи затрясло, не то от тревоги, не то от желания треснуть по этой морде, чтоб перестал играть… именно это он и ощущал с тех пор, как вошёл утром в кухню, Айзен снова… играет. Хотя доказательств тому не было никаких, но чувства буквально вопили об этом, он не мог ошибаться, кто угодно, но не он.       Всё шло до тошноты обыденно, рядовые приветствовали и капитана и третьего офицера как делали это каждый день, и Соске был привычно вежлив, услужлив и внимателен. Вот только капитан один без явной на то причины был уверен, что всё это теперь ложь, и объяснить не мог этого чувства, и противиться ему — тоже.       Они пришли раньше Момо, раньше начала рабочей смены, сели каждый за свой стол, а с недавних пор в кабинете стояло три стола, поскольку Хирако не отпускал Соске от себя ни на секунду.       — Подготовь отчёт о вчерашнем задании, — он едва смог подавить в себе желание сказать это в грубом приказном тоне.       — Хорошо, тайчо.       Снова… Хирако снова без причины передёрнуло, и всё, что он делал весь остаток времени, пока не пришла лейтенант, это прямо и неприкрыто сверлил Айзена взглядом, а тот даже не поднимал глаз от бумаги и не задавал вопросов, лишь убеждая капитана в собственной правоте.       — Доброе утро!       Появление Момо было подобно восходу солнца на фоне тех грозовых туч, что они с Айзеном успели нагнать в кабинет. Она явилась с охапкой ландышей, совсем свежих, ещё с капельками росы, и принялась расставлять их в кабинете, чтобы у каждого на столе оказалось по красоте, начала со своего рабочего места, а потом поставила такой же маленький букетик на стол третьего офицера и он так беззастенчиво улыбался ей, пока благодарил, что у Хирако вырвалось:       — Момо!       Она по настоящему испугалась его крика и непонимающе обернулась, а по лицу Айзена вновь прошла рябь, будто он не знал насколько широко ему улыбаться, рассмеяться ли, или продолжать вежливо сдерживаться.       — Иди ко мне… — уже тише и уравновешеннее добавил он.       Хинамори подчинилась, а заодно поставила и третий букет на стол капитана.       — Что-то случилось?       — Нет, просто хотел попросить тебя об одолжении, отнести это в десятый, пожалуйста.       — Отнести? — она переспросила, потому что обычно для таких поручений не требуется звание лейтенанта.       — Да… у меня нет никакого желания пересекаться с капитаном Хицугаей, вы же с ним дружите, сходи, проведай его, будь добра, сделай милость.       — Хорошо.       Она не заметила неладного, и сразу же принялась за исполнение просьбы, а едва вышла из кабинета, послышался насмешливый голос.       — Не с той ноги встали, Хирако-тайчо?       — Спал всю ночь в неудобной позе, — съязвил он в ответ, чем знатно повеселил Соске, а потом ещё рявкнул, — долго ты собираешься писать?       — Нет, всё уже готово, — Соске поднялся с места и представил отчёт на трёх листах капитану, и, по-видимому, собирался так и стоять рядом, пока его работу оценят.       — Не стой у меня над душой, — буркнул Хирако и принялся читать, а тот лишь снова фыркнул носом и вернулся на место.       Капитан, на удивление, внимательно взялся за отчёт и не пожалел об этом. По мере того, как его глаза бежали по тексту, становились всё шире и наполнялись таким недоверием и изумлением, что к концу он не сразу нашёлся, что сказать.       — Смелое заявление, — только и смог выдавить он, когда переварил прочитанное, — с чего ты взял, что в этом виноват двенадцатый?       — С того, что это в стиле их капитана и все улики указывают на него, — спокойно пояснил Айзен как для несмышлёного ребёнка, снисходительно прикрывая глаза, — если не верите мне, можете проследить за ним, потому что я не ручаюсь, в каком районе он будет действовать сегодня.       — И с чего бы ему продолжать это делать? — всё с большим недоверием цедил Шинджи.       — С того, что число пустых в Уэко Мундо стремительно сокращается, а Куроцучи делает это, чтобы вернуть баланс в норму.       Хирако проняло дрожью, предательски вылившуюся в тремор руки, которую он поспешил сжать, чтобы не выдавать ни себя, ни реакции на то, что слышал. Его заботил далеко ни Куроцучи, испепеляющий толпы душ в Руконгае, ни исчезновение таких же табунов пустых в Уэко Мундо, ни нарушение баланса, его трясло от того, что Айзен всё помнит.       Его как будто пригвоздило к месту этим осознанием. Он неотрывно смотрел на приветливо и учтиво улыбающегося Соске, и никак не мог принять эту новую реальность, пока тот снова не поднялся с места и не направился в его сторону.       Хирако только благодаря рефлексам военного, среагировавшим на приближение угрозы без его непосредственного участия, смог подняться и отпрянуть, попятиться с места спиной, не сводя с приближающегося врага взгляда.       — Что случилось? — елейно протянул Соске, — неужто ваша любовь так скоротечна? Переспали и всё? Чувства остыли?       — Не в того, знаешь ли, я влюбился, и не те щёки тискал, — огрызнулся Хирако, пока пятился, а Айзен словно оступился в эту секунду.       Его улыбка на мгновение исчезла, и во взгляде промелькнуло что-то узнаваемое и только теперь по-настоящему родное, когда он вернул себе все воспоминания. То самое, что было ему не свойственно, а лишь тому, кто был с Шинджи последнюю неделю. К несчастью, этот крохотный проблеск раздул тлеющий уголёк надежды в душе капитана до полноценного пламени, и он не смог сдержаться, чтобы не позвать того, другого, кто оставался сейчас в глубине души старого Айзена.       — Соске…       Он слишком близко подпустил его, слишком близко… слишком сильно привязался. Он не может даже отпустить его, как он сможет найти в себе силы... убить. Дело вовсе не в разнице их способностей, он морально не был к этому готов… никогда не будет.       Айзен приблизился вплотную, и, на удивление, не напал, а лишь мягко обнял. Какую-то часть этих недолгих мгновений объятия были действительно искренними… или Хирако убеждал себя в этом, пока не почувствовал как легчает его пояс, как вместе с Кьёка Суйгецу Айзен вытягивает из него душу, как действительно по-настоящему в этот раз крадут его сердце.       — Где он?       — Уничтожен…       Хирако не успел обречённо выдохнуть, потому, что его прибило к стене и подняло над полом на целую вытянутую руку.       — Куда ты его дел?       Шинджи цеплялся за руку, сдавившую его горло, и не мог дышать, не говоря уже о том, чтобы ответить, но он всё же прохрипел:       — Киске.       После этого Айзен отбросил его как ненужный больше мусор, швырнул на пол, и вышел из кабинета, а потом и из бараков пятого отряда, не сказав больше ни слова.       Несколько секунд Хирако откашливался и жадно глотал воздух, машинально цепляясь за жизнь, потому что настолько глубокими рефлексами самосохранения ни одно живое существо не может управлять или пренебречь, но когда откашлялся, почувствовал себя так, что лучше бы и не делал этого вовсе… почему он просто не убил его? Чтоб не мучился.       Он не боялся понести ответственность, не боялся наказания, не боялся смерти, не боялся вечных мук, не боялся даже за судьбу мира, не боялся повторения истории, его не волновало сейчас вообще ничего, кроме всё пожирающего, разрывающего душу на части чувства тоски. Он закрыл лицо руками и держался так долго, как только смог. Но в итоге и он не выдержал. Из-под рук потекли сначала скупые дорожки слёз, а потом он уже не мог сдержать горестных рыданий, как будто только что похоронил кого-то из близких.       То были слёзы не невыносимой боли, не слёзы жалости к себе, перенёсшему очередное мучительное предательство, не слёзы горькой обиды, хотя всё это было бы также справедливо, но слёзы невыносимого отчаяния, в один миг полностью затопившего его сознание. Любая мысль, любое чувство, что ещё способны были родиться сейчас в его душе, тонули и неизбежно становились частью того необъятного океана горечи, распростёршегося от края до края внутреннего мира, вырвавшегося из глубин собственного я, и разлившегося по суше действительности, смывая всё на своём пути.       Ничего не вышло. Его волновала только одна единственная, только эта неудача. Не в том, что он не смог исправить преступника и наставить на путь истинный, но в том, что в этот раз всем сердцем по-настоящему желал ему помочь. Не хотел, чтобы тот оставался один в страшном тёмном лесу. В этот раз он был искренним, иначе не умирал бы теперь от боли несуществующей раны… лучше бы она была реальной, её перенести было бы легче! Но что в итоге? Он опять натворил дел. Снова был виноват в той же самой истории, и не просто ничего не исправил, а сделал ещё хуже. Самому теперь не хотелось жить. Он тоже остался теперь один. Без друзей, от которых он отвернулся ради него… и без него тоже.       Хирако поначалу не заметил, что его кто-то настойчиво трясёт и не слышал перепуганных криков, но убрав от лица руки, увидел не человека, а размытый от слёз силуэт.       Он так боялся, что она наступит на те же грабли, что решил сам на них прыгнуть, потоптаться и сплясать.       — Момо, — хрипло провыл он и потянул к ней руки.       Она по наивности своей решила помочь капитану встать, а он лишь повалил её на себя, прижал и начал ещё громче и безутешнее не рыдать, а выть, будто пустой из него вновь вырывался, потому что понимал эту дурочку теперь как никто другой… по-настоящему. Она была так напугана, что боялась пошевелиться, а он начал её утешать, поглаживая по голове и приговаривая, что всё будет хорошо, всё обязательно будет хорошо.       Утешал он, разумеется, самого себя, но в такой ситуации и она стала невольным не только свидетелем, но и соучастником, пролив пару слёз от того, что её так настойчиво и искренне утешали, хотя знать не знала, что могло довести до такого состояния её вечно весёлого капитана.       Минут через пятнадцать истерика у Хирако сошла на нет, слёз больше не осталось, смеха тоже, все эмоции разом исчезли, будто выгорели, теперь он был полностью опустошён.       — Что случилось? — сиплым шёпотом спросила, наконец, заплаканная Хинамори.       Страшно было представить, как выглядит он, если даже её глаза успели покраснеть.       — Ничего, девочка моя, ничего не случилось. Прости, что тебе пришлось это увидеть, — Шинджи сел, и обнял её ещё раз уже с благодарностью, и в тоже время слегка неловким чувством вины человека, осознающего происшедшее и сожалеющего, что в подобном состоянии кто-то застал его, — спасибо тебе.       — За что?       — Что была рядом, — Хирако вдруг резко поднялся.       — Куда вы? — встрепенулась она не без причины взволнованная.       — Нужно кое-что проверить, остаёшься за старшую, — и он схватил три листка отчёта, до сих пор лежавшие у него на столе.       — Где Соске-кун?       Хирако замер на мгновение, но в следующее уже решительно ответил:       — Пошёл вперёд, мы договорились встретиться с ним на месте.       — Вы отпустили его одного? — жалобно спросила она, сердцем влюблённого человека чувствуя правду, и сокрушаясь явно не потому, что тот отправился один, а потому что единственная могла без причины и объяснений интуитивно попасть именно в ту точку, что являлась причиной боли капитана, хоть и не знала подробностей.       — Да, ему больше ничто не угрожает, — казалось, этот диалог состоял не из произносимых ими слов, а лишь из чувств, которые они изливали между строк взглядами и жестами, единственных настолько близких в данную секунду, объединённых общим горем, людей, — а положение требует от нас решительных мер.       — Какое положение? — только в этот момент слова снова заимели смысл и тот вес, какими обладали раньше.       — Ещё не знаю, но, — он придержал её за плечо и строго посмотрел в глаза, — будь готова ко всему.       Он сделал так, как сказал Соске, проследил за офицерами двенадцатого отряда, хотя те и пытались не привлекать к себе внимания, и, пожалуй, что этим и привлекли, и добрался, преследуя их, до шестьдесят пятого восточного района, где и наткнулся на переполох, каким действительно руководил Куроцучи. Офицеры оцепили поселение и в грубой форме требовали подчинения приказам, велели всем следовать в одно указанное место. Когда горстка возмущающихся и протестующих душ была собрана, на месте её сдерживало кольцо из младших офицеров отряда. Шинджи понимал, что произойдёт дальше, но всё равно отказывался верить, пока не увидел своими глазами.       Прогремел взрыв.       Всё это время капитан пятого тщательно скрывал своё присутствие, пока не удостоверился, что теория Айзена полностью подтвердилась. Только после этого он перестал прятаться, и не просто выскочил из укрытия, а схватил другого капитана за отворот кимоно.       — Какого чёрта ты и своих гасишь? — выпалил Хирако так, будто судьба обычных душ его не волновала.       — О! — Маюри, кажется, был удивлён самому факту появления Шинджи, но отнюдь не напуган угрозой, которую тот неприкрыто источал, — а как по твоему мне нужно было этим заниматься? Прицельно их отстреливать по одному, чтобы часть из них сбежала и рассказала кому-нибудь, что творит Готей-13?       — А ты от имени Готея-13 это творишь? Что вообще происходит?       — Ну, от своего собственного, — Куроцучи закатил глаза к небу и важно возвёл указательный палец, собираясь пояснить всё тупому невежде, — но во благо Готея и всех миров, я восстана…       — Я уже в курсе! — рявкнул Шинджи, — покороче! Меня интересует, кто баланс нарушает!       — О-о, — на этот раз директор научно исследовательского института был удивлён гораздо сильнее, если не сказать впечатлён, — поразительно! Так ты всё-таки не такой тупой дегенерат, каким кажешься! Ну, раз до первопричины ты не дошёл, я подскажу. Уничтожать пустых в таком количестве и так, чтобы от них ничего не оставалось, может только один вид… квинси.