Академия нонсан

– Ты ведь знаешь, что это важная встреча, – ровным, отточенным голосом произнесла женщина, не отрывая взгляда от тарелки. Кончик вилки безупречно проколол лист салата – Твой отец вкладывает немало. Скоро всё это перейдёт тебе. Так что, пожалуйста, будь внимателен. Сонхун сидел напротив, в идеально выглаженной рубашке, за длинным, как его терпение, столом. Серебряный нож блеснул в его руке, когда он безразлично отрезал кусочек яичницы, скорее для вида, чем из желания есть. Он не ответил, только чуть напряг челюсть, стиснув зубы. Глаза вспыхнули раздражением, но не злостью — усталостью. Его тошнило. Не от завтрака, приготовленного поваром, не от запаха кофе или свежей зелени на столе — а от самой жизни, от слов, от этих стен, пропитанных семейным контролем и бесконечной ролью «наследника». Двадцать лет — двадцать лет в золотой клетке, где каждый день расписан по минутам, а за дверями не ждет ничего, кроме очередных правил и напоминаний о долге.       Не переставая играть роль наследника, а не просто сына, Сонхун с ранних лет жил под гнётом обязанностей и наставлений. Всё его детство прошло среди нотаций, таблиц и толстых папок с документами о правлении — словно мир существовал только в этих строчках и печатях. Пока сверстники шумно гоняли мяч во дворе и смеялись, раздувая мыльные пузыри, он сидел за столом, заучивая слова, которых не понимал до конца, но должен был знать наизусть. Иногда, когда дом стихал, и за окнами гасли последние огни, Сонхун ловил себя на мысли, что снова видит то самое маленькое окно из детства. За ним — детские голоса, звонкий смех, солнечные блики на траве. Там, по ту сторону стекла, жили настоящие дети — с грязными руками, сбитым коленом и счастливыми глазами. Иногда ему хотелось просто выбежать во двор босиком, без кителя, без фамилии, без груза фамильных обещаний. Хотелось, чтобы его ругали за двойку, а не за «неуверенную подачу на собрании».       Но желания в этом доме не учитывались. К восемнадцати годам правила чуть ослабли Парень начал сбегать на вечеринки — сперва украдкой, потом открыто. Вкус запретного оказался слаще, чем любое изысканное блюдо на семейных приёмах. И как ни странно, родители приняли этот «жест взросления», без истерик, без угроз, без скандалов. Только короткое, холодное замечание:       «Главное, чтобы это не мешало твоему делу. Не отвлекайся от пути, по которому должен идти». Только это была не свобода, а новый этап — взрослая версия той же игры, где ставки выше, а эмоции запрещены. Его жизнь — это дорога, выложенная мрамором и планами других людей.       Теперь, сидя напротив матери за безупречно сервированным столом, он ловил себя на мысли, что всё в этом доме будто вылизано до стерильности — даже воздух. Всё блестит, всё правильно. Всё кроме него. Мелькнула ироничная мысль: если бы жизнь можно было заказать как блюдо, он бы давно попросил заменить эту на что-то полегче, без ответственности и привкуса одиночества. Голос матери продолжал сливаться с гулом в его голове. Слова стали похожи на белый шум — убаюкивающий, но раздражающий своей бесконечностью. Он сидел прямо, но внутренне уже кипел. Пальцы на коленях начали нервно подрагивать, взгляд потускнел.       А потом — хлопок. Громкий, отчетливый. Сонхун резко поднялся, ладони со звоном опустились на край стола. Тяжёлое, мраморное дерево глухо отозвалось. Мать вздрогнула. Её вилка замерла в воздухе. Лицо исказилось — не гневом, нет, скорее изумлением. – Спасибо, я наелся – холодно, почти безжизненно произнёс Сонхун, словно эти слова были последней гранью его терпения. Он не стал слушать в ответ ни вздохов, ни звона столовых приборов. Развернулся и вышел. Сначала из столовой. Потом из дома. Сонхун почти бросился к машине, запрыгивая на заднее сиденье. Машина сорвалась с места, оставляя позади дом.

***

– Вот, держи, – Конон протянула брату контейнер, аккуратно завязанный лентой, от которой всё ещё шёл лёгкий пар – Впервые вижу, чтобы ты брал еду в академию. Ники, застёгивая верхнюю пуговицу пиджака, бросил в её сторону хитроватый взгляд. – Это не мне, – с легкостью отозвался он, наклоняясь, чтобы поцеловать Конон в щёку. – Спасибо. И прежде чем она успела задать хоть один вопрос, японец уже выскользнул за дверь, держа контейнер в руке, словно что-то сокровенное.

***

      Машина мягко остановилась у ворот академии, издав тихий звук тормозов. Сонхун, не дожидаясь водителя, открыл дверь сам. На лице — усталость, раздражение, остатки утреннего разговора с матерью всё ещё висели в воздухе, словно горький привкус. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, суставы побелели. Ветер ударил в лицо, принося с собой привычный шум двора — разговоры, смех, крики. Всё шло как обычно, пока взгляд Сонхуна не наткнулся на очередную потасовку у входа. Её центр угадывался мгновенно — там, где стоял Эйджэй. Толпа гудела, словно пчелиный рой, наслаждаясь чужим унижением. Перед Эйджэем — парень на коленях. Лицо его было опущено, плечи дрожали, а вокруг — десятки глаз, снимающих происходящее, смеющихся, судящих. Рядом, как тень, стоял Кей. Он избегал смотреть на сцену, взгляд метался, то к земле, то в сторону. – Хороший мальчик, – протянул Эйджэй, ухмыляясь, его голос громко скользнул по толпе – Свободен. Парень сорвался с места, пробежал сквозь толпу, словно через огонь, оставляя за собой шлейф чужого смеха и унижения. Эйджэй выпрямился, вытер рукавом ладонь, будто от пыли, и, не скрывая довольной усмешки, обнял Кея за талию, притянув ближе. Толпа взорвалась гулом одобрения, будто наблюдала за каким-то кумиром, а не за хищником. Сонхуна передёрнуло. Где-то глубоко внутри будто щёлкнуло. Он даже не заметил, как дыхание стало тяжёлым, а мышцы напряглись. В груди поднялось нечто похожее на жар — не просто гнев, а накопленный за годы яд, который наконец прорвал оболочку. Мир сузился до одного кадра — мерзкой ухмылки Эйджэя и вымученного лица Кея. Ещё миг — и Сонхун уже оказался в центре круга. Всё произошло быстро: вспышка, движение, удар. Эйджэй рухнул на землю, громко выдохнув. Толпа разом стихла. В следующую секунду — новый удар. Глухой звук кулака о челюсть. Кей вскрикнул, отпрянув, потом бросился вперёд, хватая Сонхуна за плечо, но тот и не пытался двинуться. В висках стучало, дыхание сорвалось, тело действовало само. Эйджэй, лежа под ним, зашипел, схватившись за окрававленую губу: – Рехнулся?! Но Сонхун не отвечал. В его глазах не было ни страха, ни сомнения — только холодное, отчаянное «достаточно». Второй удар пришёлся в нос. Хруст. Толпа вздрогнула, прикрывая рты от ужаса. – Да отвали, идиот! – заорал Эйджэй, закрывая лицо руками. – Отпусти, Сонхун! – голос Кея дрожал, он тянул за рукав, пытаясь удержать. Но тот не слышал. Всё, что накопилось за годы — сжатая злость, бессилие, раздражение от лжи — вырвалось наружу. Казалось в этот момент он калечит не только Эйджэя — он добивает всё то, что душило его самого. Толпа все еще гудела, воздух был натянут, а гнев Сонхуна ещё искрил в крови, когда он резко выпрямился, пытаясь отдышаться. В тот самый миг, словно по какому-то неведомому сценарию, взгляд его на секунду сорвался в сторону. Там — среди любопытных лиц, среди замирающих учеников и звуков, будто отдалённого гула — он увидел Ники. Японец шёл размеренно, будто по прямой линии, что проходила сквозь весь хаос. Его шаги были неторопливы, почти ленивы, руки глубоко засунуты в карманы. В глазах — ни капли удивления, ни гнева, ни осуждения. Просто ровный, отрешённый взгляд. Он посмотрел в сторону потасовки мимолётно, как на что-то давно знакомое, не стоящее внимания. Пристально встретившись взглядом с Сонхуном.       И прошёл мимо. Без слов. Без эмоций. Словно подобное зрелище стало для него рутиной, частью академической жизни — как звонки, занятия, шум коридоров. Для Сонхуна же время в тот момент будто замерло. Всё вокруг — толпа, голоса, холодный воздух — отошло на второй план. Осталась только фигура уходящего японца. Его спокойствие резало по глазам, больнее любого удара. Он даже не заметил, как потерял бдительность. В следующую секунду тело резко дёрнулось назад — удар, тяжёлый и быстрый, пришёлся точно в скулу. Эйджэй, воспользовавшись заминкой, с яростью накинулся сверху. Сонхун рухнул на землю, воздух вышибло из лёгких. Рука инстинктивно дёрнулась к голове, где уже пульсировала боль. – Вот ублюдок! – прорычал Эйджэй, занося ногу. Удар. Потом ещё один. Каждый резал воздух, врезаясь в тело с глухим звуком. Толпа замерла, ахнула, шепталась, но никто не вмешался. Смех, что недавно гремел, теперь сменился звенящей тишиной, нарушаемой только тяжёлым дыханием. – Хватит! – выкрикнул Кей, голос дрогнул. Он рванул к Эйджэю, схватив того за руку. – Не беси меня! – заорал тот, отдёргивая его с яростью. Ещё один удар пришёлся в бок Сонхуна. Боль была тупая, горячая, отдающая в позвоночник. – Жалкие отродья – прошипел Эйджэй, и нога вновь врезалась в тело президента. С губ сорвался сдавленный стон, а изо рта — густая алая капля. Кей, собравшись, с силой толкнул Эйджэя в сторону, вцепившись в его плечо – Перестань! Пошли от сюда – голос срывался, дрожал. Он тащил его прочь, глядя, как тот, раздражённо вырываясь, отступает, швыряя что-то под нос. Толпа, словно очнувшись, медленно начала рассеиваться. Люди избегали смотреть на лежащего Сонхуна. Никто не осмелился подойти. Президент остался один посреди пустеющего двора. Он с трудом поднялся, опираясь на ладонь, чувствуя, как холод асфальта обжигает кожу сквозь ткань рукава. Рот пересох, губы горели от крови. Проведя рукой по лицу, он взглянул на алый след на пальцах, и усмехнулся: – Ну что, успокоился? – пробормотал он сам себе, шутя над собственным безумием.       Ветер тронул его волосы, подхватив эхом этот горький смех.

***

«Пожалуйста, закажи доставку, я проспал. Увидимся вечером, люблю!» — небрежно написанная записка лежала прямо на прикроватной тумбочке. Сону, едва приоткрыв глаза, наткнулся на неё и невольно улыбнулся. Пальцы привычно коснулись уголка листка, в этом куске бумаги однозначно чувствовалось тепло брата. Медленно поднявшись с постели, блондин шагнул в ванную. Шаги отдавались глухим звуком по паркету, а солнце уже пробиралось сквозь жалюзи полосами, как сцена перед утренним спектаклем. Душ был ритуалом. Вода стекала по плечам, смывая сон и остатки вчерашнего вечера. Сону стоял перед зеркалом дольше, чем обычно — рассматривал отражение, ожидая, что оно устанет и само заговорит с ним. Может, расскажет наконец, всю чушь, что творилась вокруг него столько дней. Телефон дрогнул на полке, зажужжав так резко, что он чуть не выронил полотенце. На экране высветилось знакомое: «Мама». – Сону-я! – послышалось из трубки с восторженной скоростью – Ты в порядке? Как себя чувствуешь? Как спал? Голос матери теперь всегда звучал беспокойно, с тех самых пор, когда Сону стал жить в Сеуле. – Мам, всё хорошо, – Сону покачал головой в пустоту, усмехнувшись – Просто лёгкое отравление, ничего страшного. – Ты нас напугал! Подожди, папа вырывает трубку… – голоса на том конце перемешались, зашуршали, и через секунду раздалось: – Сону! Сынок! – Привет, пап – улыбка непроизвольно коснулась губ. – Слабости нет? Хочешь чего-нибудь поесть? Чем тебя вообще этот оболтус кормит? Отцовский голос был точь-в-точь таким, каким Сону его помнил — чуть грубый, но с мягкостью, как кофе с сахаром, который тот всегда отрицал. Слушая, Сону почти физически ощутил запах кухни из детства, слышал, как в соседней комнате ворчит старый телевизор. Губы дрогнули — он понял, что жутко скучает. – Николас заботится обо мне, не переживайте – отозвался он, уже лёжа на кровати, глядя на окно, где солнце лениво переливалось на шторах – Я в полном порядке. Завтра обязательно выйду на учёбу. – Вот видишь, а я говорил, что он справится, – донёсся приглушённый голос матери где-то на фоне, отец тут же подловив, начал что-то ей шептать в протесте. Сону тихо рассмеялся. Эта лёгкая, тёплая перепалка, пусть и через динамик телефона, пахла домом. Семья ещё долго не отпускала его, засыпая вопросами: как живёт, как учится, и, разумеется, как ведёт себя Николас. Пусть они и называли брата «непутёвым», но тревога за обоих чувствовалась в каждом слове. Голос матери постепенно стих, отец ушёл в свои советы, а Сону, всё ещё слушая их через лёгкую пелену сна, прикрыл глаза. Разговоры текли мягким фоном — родным, тёплым, как одеяло из детских лет. Сону медленно провалился в сон.

***

– Это подарком на интервью выдали, что ли? – заговорил Таки, лениво откинувшись на спинку стула и указав пальцем на губу Сонхуна. Там, чуть неаккуратно, держался крошечный пластырь — тонкий, как случайная деталь, выдающая больше, чем хотелось бы. Ребята сидели в столовой, в их любимом углу у окна. Воздух был пропитан ароматом жареного риса и дешёвого кофе из автомата. Столы гудели, ложки звенели, кто-то смеялся в другом конце зала. Они обсуждали предстоящие экзамены, пока вся компания не переключилась на нового «пациента» Сонхун медленно поднял взгляд, усталый и чуть раздражённый: – Случайно поранился бритвой – коротко бросил он, не давая повода для расспросов. Но один взгляд всё же прожигал сильнее остальных. Ники. Он сидел чуть поодаль, не вмешиваясь, сдержанно, но глаза — внимательные, острые, смотрели прямо на него. Не с насмешкой, не с жалостью, они видели больше, чем позволено. Сонхун выдержал паузу, но вскоре снова опустил глаза в тарелку. – Мы сильно стали калечиться, прямо как гопота – хмыкнул Хисын, крутя в руках пластиковую вилку. – Откуда корни, оттуда и развитие – с невозмутимой уверенностью подхватил Джэй, аккуратно опуская руку на плечо рядом сидящего Чонвона, будто напоминая день знакомства. Ян, застигнутый этим вниманием, мгновенно смутился выдавая свои ямочки. Его уши моментально порозовели, взгляд метнулся в тарелку. Остальные лишь обменялись выразительными взглядами — без слов понимая голубков. – Кстати, как ваш фильм прошёл? – с хитрым тоном поинтересовался Таки, скрестив руки на груди. Глаза его лукаво блеснули, скользнув между Джэем и Чонвоном. Джэй кашлянул, будто случайно, собираясь говорить, но Чонвон уже разошёлся. Он заговорил быстро, увлечённо, жестикулируя пересказывал явно не ужастик, а собственный боевой подвиг. Он нарочно пропускал все маленькие, личные детали, взгляды, прикосновения — то, что не для общего обозрения. – Могла бы соседей позвать на помощь, – недовольно буркнул Хисын, слушая историю – Их хотя бы съели бы первыми. Толпа разом разразилась смехом. – Спорим, Хисын и паранормальное бы соблазнил – добавил Таки. – Верно – усмехнулся Ники, лениво крутя стакан в руке – А говорят, похоть — это грех. По-моему, это суперсила Хисын-хёна. Хисын, не растерявшись, сразу же подмигнул младшему. Смех за столом усилился. И лишь Джэй всё ещё молчал, будто опасаясь, что стоит ему заговорить — и он случайно выдаст лишнее того вечера. Рядом Чонвон по-прежнему жестикулировал, и только лёгкое касание под столом — где их пальцы едва соприкасались — напоминало, что фильм, который они обсуждают, закончился совсем не в кинотеатре.

***

      Блондин проснулся от назойливого, почти истеричного звонка. Звук разносился по комнате, отражаясь от стен, пока Сону, не открывая глаз, на ощупь потянулся к телефону и ответил, всё ещё в сонном состоянии: – Да, мама – пробормотал он, облизывая пересохшие губы, зажмурившись сильнее. На другом конце повисла пауза, а потом послышался знакомый низкий смешок: – Ого… – голос явно не принадлежал женщине. Сону моргнул, словно током пробило. В следующее мгновение он уже резко распахнул глаза, уставившись на экран. На нём светилось одно-единственное имя: «Ники» – Ники? – блондин моментально вскочил на кровати, прижимая телефон ближе к уху. – Я уже подумал, что ты подписал меня мамой – в голосе японца слышалась едва скрытая улыбка – Значило ли это, что ты считаешь меня настолько близким? Сону чуть нахмурился, не сразу сообразив, проснулся ли вообще: – Что?.. – голос его звучал хрипло, с сонной растерянностью. – Тогда я был бы не против быть так записан – как то серьезно добавил Ники, но сразу же сменил тему – Но звоню не по этому поводу. Пауза. Её можно было услышать. Ники будто специально тянул время, наслаждаясь тишиной, где Сону всё ещё не успел осознать происходящее. – Блондинка, открой дверь. Уже довольно холодно. Сону застыл, всё ещё сидя на кровати. Несколько секунд он просто смотрел перед собой — в пространство, в стену. Мозг отказался принимать информацию. Затем взгляд метнулся к окну, на улице уже вечерело. Тусклый свет уходящего дня ложился на подоконник, а это значило, что уроки давно закончились. – Где открыть?.. – вырвалось на автомате, глупо и неловко. – У тебя, кажется...всего одна входная дверь – Ники, словно чувствуя замешательство, даже начал разглядывать дверь перед собой. – Ты… – Сону не договорил, потому что паника одолела с головой. Он вскочил. Кровать скрипнула, подушка рухнула на пол, телефон чуть не вылетел из рук. В следующую секунду он уже подбежал к зеркалу, лихорадочно приглаживая свои непослушные волосы. Отражение смотрело на него с лёгким упрёком: глаза всё ещё сонные, рубашка смята, волосы как после грозы. Но времени не было. Открыв дверь, Сону встретился с мягкой, почти солнечной улыбкой японца: – Привет На пороге стоял он — в чёрной ветровке, с чуть растрёпанными волосами и пакетом в руке. – Ты… почему здесь? – Сону невольно осмотрелся, будто кто-то мог появиться следом. – Тебя проведать пришёл, – просто ответил Ники и чуть приподнял пакет – Суп вот. Впустишь? Или прямо тут отдать? Сону растерялся. Но ноги сработали быстрее головы: блондин шагнул в сторону, пропуская японца внутрь. Ники, будто у себя дома, спокойно разулся, проходя на кухню. – Кстати, классная пижама – бросил он через плечо, ставя пакет на стол и раскрывая контейнер. Сону замер. Медленно опуская взгляд. Нежно-кремовая пижама. С уточками. Маленькими, нарисованными, с нелепыми жёлтыми клювами. Щёки тут же вспыхнули. – Это... брат подарил – выдохнул он, почти сдавшись. И, зажмурившись, пробормотал себе под нос: «Какой позор...» Ники тихо усмехнулся, не оборачиваясь. Его плечи едва заметно дрогнули от сдерживаемого смеха. – Довольно мило – сказал он, сдерживая улыбку, и кивнул на стул рядом – Конон приготовила по моей просьбе. Ты должен попробовать. – Конон? Твоя сестра? – Сону сел напротив, с живым интересом, чуть откинувшись вперёд. Ники кивнул. – Только подогреть бы... – начал он, но блондин быстро поднял руку. – Мне больше нравятся холодные блюда. Я могу поесть и так – мягко отозвался Сону, осторожно зачерпнув ложку. Через секунду его лицо осветилось удивлением. – Это… очень вкусноо – протянул он, глядя прямо на японца. Ники молча наблюдал. Блондин сидел, склонившись над миской, с расслабленным видом — домашним, уютным. У японца уголки губ дрогнули. Эта сцена казалось ему в новинку — слишком тёплая, какая-то настоящая. – Большое ей спасибо, – тихо добавил Сону, допивая суп – После отравления это пойдёт мне на пользу. Слова заставили японца моргнуть — словно вернулся в реальность после того, как слишком долго смотрел, забыв обо всём. Почти упустил из виду, зачем пришёл и о чём хотел говорить. – Сону... – голос стал мягче, чуть неуверенный. Блондин поднял глаза. В них играло отражение света от лампы — спокойного, золотистого. – Насчёт того случая... – продолжил Ники, но фраза повисла в воздухе. Сердце Сону отозвалось быстрым ударом. В памяти как по заказу вспыхнули кадры: клуб, шум голосов у бара, чужое дыхание слишком близко к уху. Всё вернулось разом, словно нажалось на «повтор». Блондин сглотнул, отведя взгляд: – Нет, всё хорошо – поспешно перебил он, натянуто улыбаясь – Забылось. – Нет, не хорошо, Сону. Ты мог пострадать! – голос Ники прозвучал резче, чем он планировал. Он двинулся ближе, заставив Сону отпрянуть. Блондин заметно растерялся — взгляд метнулся от лица японца к столу и обратно. Воздух между ними будто стал плотнее, напряжённый, тянущий. – Да какие страдания.. – выдохнул Сону, усмехнувшись чуть громче, чем нужно. Вышло слишком нервно, неестественно. Ники не понимал его реакции, не став спорить, парень молча вытащил из кармана небольшой пластырь и положил его на стол перед блондином. Сону нахмурился, склонившись ближе. – Что это? – Это было на тебе – тихо произнёс Ники – Из-за этого тебе стало плохо. Он говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось сдержанное раздражение, усталость от тревоги. Сону застыл, глядя на прозрачный квадратик. Пальцы дрогнули, когда он коснулся его краем ногтя. – Ты не отравился, Сону – добавил японец мягче, уже не сводя взгляда. Блондин молчал. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но слова не находились. Он не знал, чему удивляться больше — правде, которая наконец всплыла, или тому, что чуть не начал разговор, которого так избегал. – Но что это... и как оно... – начал он тихо, будто боялся собственного голоса. – Наркотик, – перебил Ники. В тоне не было сомнений – Дело рук Эйджея. Сону выдохнул. Воздух застрял в груди. – Но... – попытался вставить он, но японец снова опередил. – Будь осторожен с Кеем. Это он приклеил его тебе. Внутри Сону что-то щёлкнуло. Пазл сложился. Он вспомнил столовую — руку старосты, что неожиданно легла ему на плечо. Тогда ему это действительно показалось странным. Блондин сжал губы, глядя на пластырь. – Я не понимаю... – голос дрогнул, стал тише – Зачем им это делать? Ники отвёл взгляд к окну. Снаружи уже темнело, улицу заливал тёплый свет фонаря. – Им никогда не нужен был повод. – Либо он мстит тебе за меня. За тот случай утром. Блондин нахмурился. – Но почему с ним ничего не сделают учителя? Это же неправильно, издеваться над учениками... таким способом – он слегка поднял руку, указывая на злополучный пластырь. – Родители Эйджея, такие же спонсоры академии, что и родители Сонхуна – Ники нервно усмехнулся – На них нет правил. В доме повисла тяжёлая тишина. – Сону, пожалуйста, будь осторожен Взгляд японца стал мягче, в нём отражалось беспокойство. Сону лишь благодарно кивнул. Снова опустился к еде, пытаясь отвлечься. Ложка в руке двигалась машинально, но вкус больше не чувствовался. Мысли метались, как разбросанные ноты, и, вкрадчиво, снова всплыл тот вечер в клубе.

***

      Просторные, слишком знакомые стены снова давили своим блеском. Холодный свет ламп, будто выжигал каждую пылинку, а запах свежеприготовленных блюд мешался с ароматом полированной мебели. За столом, в натянутой атмосфере, сидели лишь двое — Сонхун и его мать, ожидая появления отца и гостей. Из-за двери донеслось короткое от охраны: — Господин Пак прибыл. Оба синхронно поднялись со своих мест — так требовал семейный этикет, вбитый с детства. Двери мягко, но уверенно распахнулись. Вошёл высокий мужчина — его шаги, уверенные и гулкие, эхом отозвались под потолком. На нём идеально сидящий костюм, холод в глазах и тяжёлая аура вокруг. — А где Дахён? — спросил он, не успев даже сесть. — Она осталась у подружек, — с привычной мягкостью ответила госпожа Пак. Улыбка её слегка дрожала, но она старалась выглядеть спокойной — Да и ей будет здесь неинтересно.       Снова мерзкое хихиканье, которое добралось к Сонхуну по самое горло. Он почувствовал, как в груди всё сжалось. Парень отвёл взгляд — глаза скользнули по стенам, по бокалам, по лицу матери. Обида тут же накрыла всего изнутри. Он завидовал Дахён — младшей, свободной, настоящей. Она могла позволить себе быть ребёнком. А он… был лишь проектом. Инвестиция в фамилию. Горло жгло, будто от недосказанности. Кулаки медленно сжались. Не из-за злости к сестре и ее ритме жизни, а за несправедливость, за неверный выбор и устой родителей. — А ты — отец вдруг перевёл взгляд на сына — Тебе хоть раз можно что-то доверить? Что это? — он кивнул подбородком на губу — Что с лицом? Ты что, хулиган? Голос становился громче, но не терял холодного достоинства. Сонхун опустил глаза. Он чувствовал, как в нём поднимается что-то острое, давно зреющее. Мать аккуратно коснулась плеча мужа: — Дорогой, это незначительно — шепнула она, глядя на сына с тревогой. — Он должен понимать, чей он сын и из какой он семьи! — рявкнул отец, словно выстрелом оборвав все попытки сгладить разговор. И тогда Сонхун резко поднял взгляд: — А если я не хотел быть твоим сыном? Время будто застыло. Воздух стал тяжёлым. Отец замер, глаза матери расширились — губы дрогнули, но она не нашла нужных слов, оставаясь в немом шоке. — Что, если я хотел простой жизни? — уже твёрже продолжал Сонхун, не пугаясь взгляда и серьезного выражения отца — Не хотел с детства учить эти документации, не хотел быть твоей заменой. Я хотел быть собой. Делать то, что мне действительно нравится. — Сонхун! — не выдержала мать, но отец указал ей пальцем замолчать , и женщина мгновенно притихла. Парень не отводил взгляда. Ни одна мышца не дрогнула на его лице. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал? — сухо и холодно произнес отец. Сонхун молчал, упрямо пялившись на господина, как никогда он сегодня был уверен в себе. Впервые он высказал то, что держал в себе годами. — Сядь. И не неси больше глупостей — произнёс отец с усталостью, словно ничего не произошло. Он опустился в кресло, налил себе сока и, не взглянув на сына, продолжил: — Гости скоро прибудут. Мы обсудим продвижение, запомни детали, это важно. Сонхун слушал — но не слышал. Слова тонули в гулком раздражении внутри. Он понял: для отца его протест — не больше, чем шум за окном. Он не ответил. Просто развернулся. Его шаги по мрамору звучали неожиданно громко, чуждо. Сонхун спешил к выходу. — Сонхун! — отец вскочил, но сын даже не повернул головы. В этот момент дверь открылась. На пороге появились гости — мужчины в дорогих костюмах, с лицами, где вежливость смешана с расчётом: — Здравствуйте — один из них шагнул вперёд, улыбчиво протянув руку. Сонхун остановился на мгновение, уставившись на протянутую ладонь. Затем взгляд снова вернулся к отцу, что остался стоять позади, подзывая сына вернуться на место. Взгляд был последний, прощальный. Сонхун проигнорировав гостей, покинул ресторан. Вышел, не давая никаких ответов и приветствий, уже надоедливым рожам. Прохлада на улице сразу же окружила его, он выдохнул, чувствуя, как что-то тяжёлое покидает его тело. Как мысли становится свободнее, а дышать кажется легче. Не медля, парень двинулся в сторону маршруток, пропуская мимо ушей то, как позади настойчиво уже бежала охрана, зовя его по имени, требуя остановиться.       Но Сонхун шёл дальше. Он сделал шаг к новому себе, значит, больше не имеет права останавливаться.

***

      Вечер постепенно густел, словно кто-то медленно разводил чернила по небу. С каждой минутой тьма становилась глубже, а стрелки часов неумолимо подбирались к позднему часу. В прихожей стоял Ники — будто приклеенный к полу, отчаянно тянул последние минуты, надеясь растянуть прощание. Но время предательски заканчивалось. — Передай сестре, что мне очень понравилось. Спасибо — с искренней улыбкой произнёс Сону, опершись плечом о дверной косяк. Ники коротко кивнул и ответил тем же — лёгкой улыбкой. Быстро натянул обувь, протянул руку к дверной ручке... и замер. Пронеслась секунда, не дав себе времени передумать, японец резко развернулся и шагнул обратно, притянув блондина в объятия. Он обвил его руками, впервые, и так крепко. Вдыхая привычный запах лаванды, тот самый, что всегда витал вокруг Сону — мягкий, немного упрямый и почему-то родной. — До завтра, блондинка — прозвучало шепотом у самого уха. Сону непроизвольно дёрнулся, плечи напряглись, но спустя мгновение он позволил себе ответить — лёгким, почти осторожным прикосновением рук к спине японца. Ники отстранился так же внезапно, как и подошёл. Ещё раз коротко кивнул и, не оборачиваясь, вышел в прохладную ночь.       Дверь тихо закрылась, и в доме воцарилась полная тишина. Сону стоял посреди комнаты, словно потерял нить реальности. Всё ещё ощущая на себе тепло его рук, сердце гулко забилось, кажется, из-за неожиданности таких действий.