Академия нонсан

– Ники! Крик сестры сорвался в воздух, надломленный и отчаянный, но парень уже не слышал ничего — ни голосов, ни рыданий. В ушах бил только пульс, гулкий и злой. Его кулаки срывались один за другим, глухо врезаясь в отцовское лицо, превращая каждое движение в отдушину, в способ правосудия. Мужчина, несмотря на кровь, лишь хрипло усмехался. Красная струя стекала по его брови, капая на пол, на белую рубашку. Улыбка у него была мерзкая – издевательская, и в следующую секунду всё перевернулось. Сила удара сменила направление, и теперь уже кулак взрослого врезался в лицо сына. Гулкий звук, дыхание сбилось, тело отшвырнуло в сторону. Мужчина продолжал — без остановки, без жалости, без следа совести. Добивал собственного сына. Мать кинулась между ними, почти безумно, срывая ногти о ткань его рубашки. Конон кричала, не разбирая слов, отталкивая за собой маленькую Мисору, пытаясь спрятать её за спиной. – Да вы подохните тут все! – рявкнул мужчина, вновь замахнувшись. Но Ники в этот раз отскочил. Тело словно действовало само — инстинкт, чистый, звериный. Резкая боль в животе всё же догнала его, заставляя согнуться пополам. Он сжал руки, прикрывая место удара, губы побелели. Глаза при этом оставались открытыми — острыми, сочились злостью на отца. Мужчина тем временем повернул свой взгляд к женщине. В его лице уже не осталось человеческого — лишь алкогольная злость и тошнотворное удовлетворение от власти. – Отвали, стерва! – рявкнул он, дёргая её руку. Женщина не удержалась — рухнула на пол. Падение было коротким, но оглушающим. В это время Конон бросилась к брату, дрожащими руками хватая его за плечи. – Ты как?.. – голос едва держался на связках. Стараясь попутно удерживать рядом напуганную младшую сестру. Ники тяжело дышал, хватая ртом воздух, пальцы дрожали, тело отзывалось каждой секундой боли. Он поднял взгляд — и застыл. Отец приближался к матери. Медленно, угрожающе. Та, прижимая руки к груди, пятилась назад, не замечая, что за ней лестница. – Нет... – сорвалось с его губ. Ники не думая, рывком поднялся, сокращая расстояние между ними. Всё, что было дальше, будто случилось не с ним, резкий толчок, крики со стороны и он, словно остался один в оглушающей тишине внутри себя.       Мир резко замер.       Воздух застыл в горле. Конон стояла, прижав ладони к лицу, губы дрожали, но звука не выходило. Мать кричала, протяжно, как раненое животное. А Ники просто стоял. Смотрел вниз. И не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.       И тот звук — резкий, рвущий тишину особняка — будто ударил прямо в виски, возвращая его в тот день. Тот самый, проклятый день, что стал точкой невозврата. День, за который его ненавидят все, включая собственную мать. Он не хотел вспоминать, но сознание, как назло, само возвращало его туда. Тогда, в доме Джэя, стоя посреди мрачной комнаты, Ники снова чувствовал себя тем мальчишкой — испуганным, растерянным, с трясущимися руками и бешено колотящимся сердцем. Он даже не понял, как все началось. Просто поднялся на третий этаж, как и сказал Сону... Просто зашел в просторную комнату — там было тихо, слишком тихо для шумной вечеринки. А потом — громкая сигнализация, что ударила по ушам заставляя парня выбежать в коридор. Он в ужасе только и успел спуститься на второй этаж, возвращаясь в их комнату, но никого не было, и прежде чем он успел выдохнуть, его грубо схватили за плечи. — Эй! — выдох вырвался из него больше по инерции, чем от протеста. Он чувствовал только холодные руки, что впились в его запястья, и грубый толчок в сторону лестницы. — Что происходит? — голос его сорвался, но охрана будто и не слышала. Еще мгновение — и он уже был на улице, под ослепительным светом прожекторов. Толпа перед домом гудела, словно единое чудовище, пожирая каждого, кто попадался на глаза. Он пытался что-то сказать, найти хоть кого-то из друзей — но все лица сливались в единый серый фон. Люди двигались, как вода в буре — стремительно, хаотично, без шанса ухватиться за что-то. И вот теперь, спустя пару часов того кошмара, он снова здесь. В своей комнате.       Темно. Холодно. Воздух тяжелый, словно впитал в себя всю усталость и боль, что он успел накопить за годы. Сырость ползет по стенам, тянет за собой воспоминания. Ники сел на кровать, сцепив пальцы в замок и прижимая их к лбу. Тело сжималось от внутреннего жара — не от злости, нет. От бессилия. От ощущения, что его жизнь — вечный круг ошибок, которых он даже не совершал: — Почему... — голос его едва прозвучал — Почему все снова так?

***

      На стол с глухим стуком упала чёрная флешка. Джэй вздрогнул — звук прозвучал громче, чем стоило бы. Он медленно поднял взгляд на отца, но тот уже стоял у окна, повернувшись спиной. Его плечи были напряжены, а в воздухе чувствовалось раздражение, даже ярость. Джэй молча подключил флешку к ноутбуку. Экран загорелся, и руки, вопреки желанию, предательски задрожали. Щёлчок, загрузка — и перед ним открылась запись с камеры. Первые секунды — пустота. Тишина и неподвижный кабинет. Но вот в кадре появляется знакомая фигура, заставляя Пака напрячься всем телом. Японец неуверенно заходит в комнату, оглядывается, делает пару шагов вперёд. Затем делает шаг в сторону сейфа в углу. Камера мигает… и изображение резко обрывается. В следующую секунду в записи звучит сирена. Джэй инстинктивно закрыл глаза, будто от этого всё могло исчезнуть.       Не может быть. Ники не мог… «Найди деньги» в голове сразу всплыл разговор, который подслушал однажды Джэй. Он стиснул зубы, сжимая виски, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Все прошлое, все недомолвки, странные взгляды — все начало складываться в цепочку. И эта цепочка вела к Ники. – Доволен? – голос отца прорезал тишину.       Джэй вздрогнул. – С какими людьми ты водишься? Твои восхваленные друзья воруют у тебя! Он повернулся, глядя прямо на Джэя. Взгляд — холодный, выверенный, полный презрения, но в нем было что-то еще… будто разочарование, которое отец давно хотел спрятать, но не смог. – Прости – Джэй выдохнул, едва шевеля губами, опуская голову – Я верну.. эти деньги. – Семь миллионов вон? – мужчина рявкнул, шагнув ближе – Ты хоть понимаешь, что говоришь? Это огромная сумма, а не карманные расходы. Он ткнул пальцем в экран: – Преступник виден. Всё решим по закону. Джэй резко встал, отодвигая стул — тот с грохотом ударился о пол. – Это не может быть он – голос дрогнул, но был твердым, Пак несмотря на весомые доказательства и очевидные факты прошлого, старался побороть в себе принятие предательства близких – Ты не знаешь Ники. – А ты, выходит, знаешь? – отец прищурился – Парень, которого ты защищаешь, влез в твой дом и вскрыл сейф. Джэй замолчал. Он не мог объяснить, почему не верит этому видео. Не хотел верить. Почему сердце сжимается не от злости, а от страха за друга. Потому что, если Ники действительно сделал это… значит, все, что он о нем думал, было ложью. В комнате повисла тяжелая тишина. Отец снова отвернулся к окну, глядя куда-то вдаль. – Ты слишком мягок, Джэй, – тихо сказал он. – А мягких людей ломают первыми. Джэй ничего не ответил. Только опустил взгляд на черную флешку, все еще торчащую из порта ноутбука, после медленно вернул взгляд к экрану. Видео крутилось на повторе — снова и снова одно и то же. Ники входит, делает шаг, обрывается запись и звук сигнализации. – Действительно ли ты всё знаешь о своих друзьях? – голос отца стал тише, но в нем можно было расслышать раздражение – Никаких гарантий нет, везде все ищут выгоду. – Проснись уже наконец, сынок. Пак застыл. В груди что-то болезненно дернулось, обрывки воспоминаний вновь и вновь собирались в один пазл. В голове давяще отозвались фразы про убийство, сделанное им же, Ники. От этого в горле неприятно пощипывало, в висках пульсировало, а воздух в лёгких быстро кончался от сбивчивых, нервных вдохов. Боль в груди смешалась с сомнением. Он хотел закричать, отрицать, но не мог.       Слова отца, как яд, уже начали действовать.

***

– Я так не люблю разделённые уроки – протянул Джэйк, растягивая слова с показным страданием, пока втроём они брели по длинному, залитому утренним светом коридору. Сону и Чонвон переглянулись, едва сдерживая смех, стараясь не перебивать друга – Снова сидел с Имгёлем. Честное слово, как можно не знать элементарные уравнения? У парня, кажется, аллергия на учебу. Издалека доносился гул, привлекая внимание ребят — сначала будто лёгкий шум, потом всё громче, плотнее, пока не превратился в настоящее столпотворение. Коридор впереди перекрыла толпа. Смех, возгласы, многие стояли с телефонами в руках, записывая данное зрелище. – Что там? – нахмурился Чонвон, приподнимаясь на носках. Сону прищурился, пытаясь разглядеть центр скопления: – Погоди… это не Джэй-хён случайно?.. Этого хватило, чтобы троица ускорила шаг. Любопытство в академии распространялось быстрее слухов, и, судя по наэлектризованному воздуху, явно не приятное. Толпа плотным кольцом сомкнулась вокруг двух фигур. – Ты хоть понимаешь, что говоришь? – голос Ники звенел, срываясь на раздражение. Он буквально дрожал от сдержанной ярости – Я за столько лет впервые узнал, что там вообще был кабинет! Я не знал ничего, Джэй. Но Пак, казалось, не слышал. Он стоял, как будто вычерчивая линию между ними, холодный и непоколебимый. – Тебе ведь нечего терять, не так ли, Ники? – произнёс он низко. Слова повисли в воздухе. Толпа затаила дыхание. На лице Ники мелькнуло непонимание, проснулось множество вопросов. Его губы дрогнули — не от слабости, а от того, что все внутри кипело. – О чем ты.. – повторил тихо, приподняв брови. Он стоял в центре зала, под множеством прожигающих взглядов, не понимая, к чему клонит друг. Но продолжение не заставило себя ждать — и каждое последующее слово Пака звучало как приговор. – Убийство для тебя казалось малым, теперь ты решил вором попробовать? Эта фраза, брошенная хладнокровно и громко, рассекла воздух, будто лезвие ножа. Толпа вокруг охнула, шёпот множества голосов смешался с шокированными взглядами. Отвращение и ужас отражались в глазах тех, кто стоял вокруг, а центр внимания был только на Ники. Он дернулся, усмехнулся — коротко, глухо, с отчаянной попыткой сохранить лицо: – Что ты несёшь… – прохрипел парень, пытаясь скрыть дрожь в руках. Усмешка, будто защитная маска, сковывала страх, но дрожь не утихала. – Если тебе нужны были деньги, ты мог просто попросить – Джэй говорил уже с отчаянием, и с каждым словом комок в горле Ники становился плотнее. Он хотел ответить, хотел крикнуть, что всё не так, но слова застряли где-то глубоко внутри. Он стоял, чувствуя, как горло сжимается, будто кто-то обмотал его железной проволокой. Толпа как назло сгущала и давила сильнее, в этой же толпе Ники поймал взгляд Сону — тот стоял поодаль, бледный, с широко раскрытыми глазами от услышанного. Их взгляды встретились, и в тот момент японец понял, что теряет всё. – Я не брал этих денег – наконец твёрдо произнёс Ники, будто это могло изменить хоть что-то. Джэй метнул в него взгляд — холодный, почти стеклянный: – Тогда почему камеры показали тебя? Друзья снова переглянулись, а Ники раскрыл рот, пытаясь что-то сказать. Но ком в горле сдавил дыхание, не давая ни слова, ни глубокого вдоха. Он не понимал, почему ему не верят... Он бы никогда не поступил так, даже если бы оказался на грани финансового краха. Молчание затянулось. Джэй, заметив паузу, принял её как молчаливое признание. И обида накатила на него, холодной волной, точно так же, как в тот разговор с отцом.

«Везде все ищут выгоду. Проснись уже наконец, сынок»

Шагнув в сторону, Джэй остановился лишь на мгновение, будто собираясь с силами, и затем резко развернулся, не щадя собственных эмоций и наносимых ударов. Его кулак встретил скулу японца, и Ники, не успев ничего понять, обессиленно опустился на пол, подперев себя руками. Чонвон зажал рот, не в силах выдавить ни звука, глаза расширились от ужаса, ученики вокруг оглушительно вскрикнули. Джэй, не оборачиваясь, уже исчезал прочь, растворяясь в толпе, оставляя Ники на коленях посреди длинного коридора. Кровь медленно стекала по подбородку японца, а взгляд, ранее полный напряжения и решимости, теперь казался пустым, безжизненным, словно кто-то вырвал из него силу. – Пойдёмте..– позвал Джэйк, мягко, но настойчиво подталкивая Сону и Чонвона вслед за Джэем. Их ноги двигались автоматически, следуя за другом, но головы продолжали возвращаться назад, ловя образ Ники, стоящего на холодном полу. Академия уже активно заполнялась новыми сплетнями.       Сону, шаг за шагом, пытался совладать с чувством беспомощности. Он видел Ники, его боль и смятение, и сердце сжималось от сочувствия, смешанного с растерянностью. В последний момент взгляд блондина наткнулся на фигуру, что медленно приближалась к Ники. Это был Эйджэй, его походка была осторожной, а тело слегка склонилось над японцем, словно пытаясь мягко прикоснуться к чужой боли словами или действиями. Сону отступил, внутренне сопротивляясь этому виду, и снова направился вперед, идя рядом с друзьями.

«У тебя неделя подходит к концу»

Сону вдруг замедлил шаг, пытаясь вспомнить детали, ловко склеивая их в мозаику.

«Найди деньги, Ники»

И тут до блондина дошло всё сразу. Сону сжал кулаки, и легкий холодок пробежал по спине. И эта мысль о «убийстве», словно тёмное пятно, не отпускала его. Значит сказанное действительно правда, и Ники действительно нашел деньги, только он их украл, у собственного друга... Кто бы ни стоял за этим — оставался ещё один важный аргумент: сами деньги. У кого они. – Твой срок истёк, целая неделя – вольяжно подошёл Эйджэй, склонившись над японцем, словно над игрушкой, которую можно сломать одним движением – Я ведь обещал рассказать всем правду, да вот не успел. Твои друзья оказывается и так уже в курсе. Ники молчал, будто вкопанный в пол, ощущая пустоту внутри. Сердце сжималось от беспомощности и злости, а Эйджэю, казалось, доставляло особое удовольствие наблюдать за этим зрелищем. – Как думаешь, они все отвернутся от тебя? – продолжал издеваться, лениво поднимая взгляд к потолку, будто приглашая Ники самому почувствовать своё одиночество – Или всё-таки тот блондинчик простит тебя? Эти слова словно разрывали грудь японца изнутри. Он медленно поднял взгляд, останавливаясь на образе Сону, что всплыл перед глазами, как свет в темном тоннеле. – Это ведь ты был.. – вырвалось резко у Ники, сдержать голос было невозможно. А на губах Эйджэя, медленно расползлась мерзкая, хищная улыбка. – Ну как тебе не стыдно? – продолжал брюнет, саркастично разводя руками, будто играя роль – Камеры не могут обманывать, все доказательства падают на тебя. – Но не переживай – он сделал шаг назад, медленно и уверенно – Наш контракт разорван, всё о тебе и так уже узнали. Бывай, друг. Эйджэй медленным, победоносным шагом направился прочь по коридору, оставляя Ники одного, погружённого в ощущение поражения. Обида и злость сжимали внутренности, сердце колотилось, а разум искал виновного. Внезапно сбоку Ники почувствовал тепло чужой руки, осторожное, но сильное, что приподняло его за подмышки. Он обернулся и встретился взглядом с Сонхуном. Парень стоял тихо, серьёзно, без капли раздражения или осуждения, лишь молча поддерживая Ники, пока наконец не заговорил. – Вставай, тебе надо умыться. На лице кровь – голос Сонхуна прозвучал спокойно. Он осторожно подхватил японца под локоть, в его движениях не было ни жалости, ни осуждения — только спокойная забота, будто ничего страшного о японце он и не слышал. Внутри Ники все ещё клокотала злость, обида, бессилие, он дёрнул руку, шагнув в сторону, чуть пошатнулся, и Сонхуну ничего не оставалось, как замереть, не делая лишних движений. – Оставь – коротко бросил японец, а потом медленно подошёл ближе, сокращая расстояние до опасной близости. В его взгляде пылала усталость и что-то почти отчаянное, а голос, хрипловатый после всего случившегося, прозвучал тише: – Прекращай корчить из себя хорошего. Палец, направленный прямо в грудь Сонхуна, был как последнее предупреждение. После этого он молча прошёл мимо, направляясь в сторону уборной. Каждый его шаг отдавался в коридоре гулким эхом, точно в пустом зале театра после финальной сцены. Сонхун так и остался стоять, глядя ему вслед. На лице не было ни злости, ни осуждения. Может, он и вправду понял, что в чем то японец был прав. Как бы он ни старался — до «хорошего» ему действительно было далеко.

***

– Что происходит?! – голос Конон прозвучал срывающимся, когда дверь едва не выбили с петель. Она не успела даже сделать шаг назад, как в дом ворвались люди в форме. Грубые движения, тяжелые ботинки по полу, запах холода и металла — всё слилось в один жуткий хаос. Мужчины, не тратя ни секунды, принялись переворачивать дом вверх дном. Шкафы распахивались с треском, ящики выдёргивались, одежда и бумаги летели на пол. – Вы кто такие?! – выкрикнула Конон, пытаясь остановить ближайшего мужчину. Он даже не взглянул на неё — просто оттолкнул, словно назойливую помеху, и показал бумагу с гербовой печатью. – У нас ордер на обыск – сухо бросил он – Ваш брат замешан в краже крупной суммы денег. Мы обязаны осмотреть дом. И не дожидаясь ответа, продолжил рыться в шкафах. Конон стояла в ступоре. В голове словно заглохли все мысли, остался только гул. Подушки с дивана летели на пол, бельё валялось вперемешку с бумагами, а пол становился всё более похож на свалку. – Кража?.. – прошептала она почти беззвучно. Сердце болезненно сжалось. Из кухни вышла мать — босиком, в старом домашнем халате, с растрёпанными волосами. Увидев мужчин в форме, она в ужасе закричала: – Кто вы?! Что вы делаете в моём доме?! Женщина бросилась к одному из них, вцепившись в рукав, но мужчина аккуратно — хоть и решительно — отстранил её. – Ваш сын подозревается в краже большой суммы у семьи Пак, госпожа. Нам необходимо провести полный осмотр. Извините. Он не успел договорить. Женщина громко вскрикнула оседая прямо на пол. Глаза её расширились, губы дрогнули. – За что мне такая жизнь? За что мне такой сын? – она судорожно хватала себя за волосы, раскачиваясь вперёд-назад – Лучше бы я его не рожала! – Мама, что ты такое говоришь! – Конон бросилась к ней, прижимая руки матери к груди. Слеза скатилась по щеке девушки, она понимала, мать снова впала в приступ. Но женщина совсем не слышала. Она рыдала в голос, все ещё раскачиваясь на полу: – Лучше бы вместо отца помер он!... Эти слова ударили в грудь. Конон сжала губы не в силах поверить, что это произносит её мать. – Пожалуйста… помогите – прошептала она в отчаянии, обращаясь к мужчине. Тот, заметив состояние женщины, сразу подошёл ближе и помог поднять её, поддерживая за плечи. Они вместе перенесли её в соседнюю комнату, где Конон торопливо достала из тумбочки таблетки, заставляя мать проглотить их. Через несколько минут дыхание женщины выровнялось, и она уснула. Только тогда Конон позволила себе сесть на пол рядом, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Слёзы катились сами, обжигая кожу. В соседней комнате всё ещё слышался грохот — переворачивали ящики, сдвигали мебель, открывали каждую дверь. Мир Конон рушился с каждым новым звуком. Она закрыла глаза, чувствуя, как ком в горле поднимается всё выше, а где-то в груди зарождается тихое, но отчётливое отчаяние: Ники… что же ты натворил…