Академия нонсан

– Отец, ты не можешь без доказательств держать его просто так. У нас скоро экзамены, он должен готовиться – голос парня дрогнул, но не от страха. От бессилия. Он стоял в дверях кабинета, словно лишний в собственном доме, наблюдая, как мужчина за массивным столом с мраморной поверхностью делает вид, что рассуждает о погоде, а не о судьбе другого человека. Отец неспешно отпил из тяжёлой чёрной кружки. Запах крепкого кофе заполнил комнату – терпкий, обжигающий, точно такой же, как его взгляд. – Тебя волнуют его оценки и будущее? – проговорил мужчина, ни на секунду не смягчаясь. В его голосе мелькнула насмешка, такая холодная, что от неё хотелось поёжиться – Его будущее быть там, где он находится сейчас. Этот мальчишка не впервые сталкивается с грязью. Он притягивает её к себе. Такие только и делают, что создают проблемы. Парень сжал кулаки. Стало тесно в груди, будто воздух вдруг стал липким и вязким. – Отец, но… – Никаких «но». Не разочаровывай меня – мужчина даже не поднял взгляда. Словно разговор закончился ещё до того, как начался. Он просто вернулся к своим бумагам — жестким, хрустящим листам, которые, похоже, значили для него больше, чем живой человек перед ним. Для него этот мир делился на категории: «выгодный», «опасный», «ненужный». И Ники, по мнению отца, отчего-то попадал сразу в две последние. Джэю оставалось лишь коротко кивнуть — иначе голос мог сорваться. Он развернулся и вышел из кабинета, аккуратно закрыв дверь, хотя внутри бушевала ярость, которую хотелось выбросить наружу громким хлопком. В коридоре он сжал кулаки так сильно, что ногти почти впились в кожу. Казалось, если отпустит хоть на секунду — рухнет прямо на пол. Этой ночью парень не смог уснуть. Сон даже не пытался подходить. Джэй не находил себе места, как узнал о том, что Ники задержали, о том как обшарили его дом и не нашли пропавших денег, и сам японец — стоящий посреди коридора академии, как мишень для тысячи прицельных взглядов. Ком встал в горле — плотный, горький. Такой, что невозможно было дышать. Он пытался уговаривать себя, что это всё не так. Что запись не доказательство. Что Ники не мог. Но слова отца, пущенные в его голову, как ядовитые иглы, продолжали отравлять каждый новый довод.       Пак выскочил на улицу, даже не взяв куртку. Воздух был холодный, кусачий, но это помогало держать голову хоть немного ясной. Он сел за руль, ключ провернулся со злым щелчком. И машина рванула вперёд. Не туда, куда он должен был поехать. Не туда, где от него ждут оправданий или спокойного поведения. Он ехал на полном газу, будто хотел выжечь из себя всю ярость скоростью, мчал так, будто если замедлится — все мысли накроют его разом, утопят.

***

– Слушай, правда, что Ники задержали? – Что? – Сону едва не уронил ложку, повернувшись к брату слишком резко. – Мне Харуа вчера рассказал – Ник говорил почти шёпотом, словно боялся, что лишние уши подслушают – Говорит, у него дома обыск устроили. А после академии задержали. Всю ночь он провёл под наблюдением. Николас, что удивительно, сегодня даже не проспал — сидел напротив, тянул чай маленькими осторожными глотками и выглядел напряжённым, как будто информацию никак не мог прожевать до конца. – Нашли что-то в его доме? – блондин вдруг почувствовал странную волну тревоги, он мельком окинул взглядом брата, будто проверяя, не скрывает ли тот чего-то ещё. – Не-а – Ник замотал головой так резко, что его чёлка слегка взлетела – Вообще ничего. Пусто. Он задумчиво ткнул вилкой в омлет, хмыкнул: – Да и к тому же… разве он мог? – старший брат поднял глаза, полные честного недоумения – Он показался мне совсем не таким. Точно не из тех, кто способен воровать у своего же друга. Сону молчал. Медленно, вдумчиво пережёвывал кусок еды, хотя вкус давно перестал чувствоваться. Слова брата звучали слишком правильно. Слишком честно. И сильно резонировали с тем, что сам Сону пытался спрятать глубже, чтобы не думать. Он тоже… где-то внутри… верил. Слишком громко верил. Несмотря на записи камер. Несмотря на крики в коридоре. Несмотря на то, как Ники молчал, будто слова застряли в горле. – К тому же, они столько лет дружат… Неужели он вдруг, спустя столько времени, только сейчас решил обокрасть его? – старший задумчиво потер висок, взгляд упёрся куда-то в бездушную белизну стены, будто так думалось лучше – Тут что-то вообще не сходится. – Вы не замечали на той вечеринке чего-то странного? – внезапный прямой вопрос заставил Сону поднять голову. Его светлые волосы легли на лоб, прикрывая взгляд, который метался, пытаясь ухватить нужное воспоминание. – Например? – он аккуратно отложил вилку, теперь полностью сосредоточившись на брате. – Ну, допустим… незнакомцев в маске – Ник поджал губы, подбрасывая вариант почти как следователь в дешёвом криминальном сериале. Сону тут же закатил глаза. – Или… – Ник начал загибать пальцы – Странные разговоры между вами. Лишние тени. И вообще… когда Ники успел украсть это? У него хоть был повод сунуться на тот чёртов этаж? Он говорил всё быстрее, словно разгонял свои мысли, пытаясь поймать хоть одну, которая не рассыпалась бы в прах. Но внезапно Сону резко подскочил со стула, так резко, что стул хрипло взвизгнул по полу. Заставив Николаса чуть вздрогнуть от неожиданности. – Уборная! – выпалил блондин, глядя на брата. Ник медленно моргнул: – Не обязательно оповещать меня каждый раз, когда ты хочешь в туалет, Сону – сказал старший, помотав головой. – В тот день, после уборной, я встретил… – Сону проигнорировал сарказм брата. Его взгляд постепенно стекал к столу, будто там оживали воспоминания, которые он так долго выталкивал из головы. Они давили, как тесный воротник, не дающий вдохнуть. – Кого? – Ник сразу замолчал, будто инстинкт подсказывал ему: сейчас важно каждое слово. – Эйджэй – выдохнул блондин. И словно одно это имя оказалось живым, острым доказательством — горло у него снова болезненно сжалось.

«На третьем этаже ребята с параллели искали Ники».

Как он мог забыть этот разговор? Как он мог забыть, что буквально сам отправил Ники в ловушку..

«Передашь ему?»

А главное — как он мог быть настолько наивным… настолько доверчивым, чтобы слушать человека, который уже однажды покушался на собственную жизнь. Ноги задрожали. Голова накренилась вперёд. И чувство вины, тяжёлой, вязкой, как густой сироп, заползло в грудь и сдавило рёбра так, что стало трудно дышать. Все мысли, все обиды, все подозрения, которые он направлял на Ники последние сутки — вдруг ударили бумерангом по нему же. И ударили больно. Николас, заметив, как резко побледнел брат, тут же вскочил и бросился к нему, хватая за плечи. – Эй, Сону! Что ты вспомнил? – голос Ника сорвался, впервые за весь разговор. Он явно не ожидал увидеть брата таким. – Это я виноват – выдавил блондин – Это из-за меня Ники сейчас в такой ситуации… Колени подкосились, и Сону буквально рухнул на пол, закрывая лицо ладонями, чтобы хоть как-то спрятать себя — свою вину, свою слабость, своё отчаяние, свои слезы. Ник остолбенел. Младший брат редко плакал — такое он видел впервые. Он глубоко вдохнул, стараясь не поддаться панике, которая тоже нежданно ползла к горлу. Решив, что сейчас самое важное — дать младшему прийти в себя, он схватил стакан с водой со стола и присел перед ним на корточки. – Выпей – тихо позвал он. Сону, не раздумывая, ухватил стакан дрожащими пальцами и жадно сделал несколько больших глотков. Вода чуть пролилась на футболку, но он будто и не заметил — всё его тело мелко тряслось от истерики, будто его выбросило в холодную воду. Ник положил ладонь ему на плечо, мягко проводя по нему большим пальцем: – Тише, Санни. А теперь давай по порядку, хорошо? – его голос стал низким, спокойным.       Сону выдохнул. Неровно. Рвано. Тыльной стороной ладони смахнул слёзы. Потом ещё раз. Он поднял взгляд. Красные глаза, мокрые ресницы — но в них уже появлялась решимость. Страшная, взрослая решимость, которой он раньше в себе не знал. Ник кивнул, пододвигаясь ближе, будто боялся пропустить хоть полслова. Блондин вдохнул, собираясь, и начал пересказывать всё, что произошло в тот злополучный день. Каждую деталь. Каждую фразу, которой не придал значения. Каждый взгляд, который теперь видел иначе.

***

В кабинете разносился гул и шум учеников, каждый теперь не оставлял попытки посплетничать о недавней ситуации. И это выводило Чонвона из себя до дрожи. Он сидел, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели, а губы превратились в тонкую линию. Сдерживался лишь потому, что Харуа одной рукой удерживал его за запястье — как якорь, пытающийся не дать кораблю разнести весь причал. – Да как они смеют обсуждать это прямо здесь? – процедил Чонвон сквозь зубы – Это ведь их вообще не касается! – Это произошло на глазах у всех – Харуа говорил мягче, но не менее устало – Мы ведь тоже оказались просто… зрителями. И… – он замялся, взгляд потух – как оказалось, мы многое не знали о Ники. Хватка на запястье ослабла. Харуа уставился в парту. И Чонвон, как ни странно, впервые за утро с ним согласился. Он не любил признавать неприятные вещи, но отрицать было бессмысленно: никто из них не ожидал, что японец может оказаться замешан в убийстве. Слово висело в воздухе, будто стылый пар от зимнего дыхания. И чем дольше о нём думали, тем холоднее становилось внутри. – Ты правда веришь, что он… мог? – Чонвон говорил тише, почти шёпотом, чтобы не подкинуть ещё топлива местным болтунам. Харуа покачал головой: – Я не знаю. Ники… он всегда был странным, да. Но не таким. Не настолько. И если он действительно совершил что-то подобное… – он глубоко вздохнул – У него должна быть причина. Настоящая. И точно не эта чушь, что пересказывают полкласса. Ян чуть дернул уголком губ — не улыбка, а скорее нервный тик: – Джэй сказал, что Ники со вчерашней ночи пробыл под стражей – тихо, почти вкрадчиво произнёс, будто боялся, что сама тишина может об этом донести. Харуа резко выпрямился, словно его ударили током. Глаза расширились. Лицо побледнело: – Что? – выдохнул он, оглядываясь, будто слова могли отразиться от стен и вернуться обратно ещё громче. Казалось это их тайна, которую никто не должен был услышать. Никто, кроме одного. Сидящего на первом ряду. Тот, кто слушал всё с самого начала. Тот, кто, возможно, знал правду уже давно.       Кей сидел идеально прямо — как всегда. На первый взгляд образ прилежного отличника: аккуратная осанка, белоснежная рубашка, идеально ровный почерк в открытую тетрадь. Но стоило приглядеться — и картина рушилась. Его колено нервно дрожало в такт внутреннему хаосу. Пальцы теребили край рукава. А нижняя губа, она была изрезана зубами так, будто он пытался стереть с неё собственные сомнения. Одно его слово могло бы оборвать цепочку обвинений, которая душила Ники последние дни. Одно имя — и японец был бы свободен, чист, оправдан. Но это же означало поменяться с ним местами. Влезть на линию огня. Он спасёт одного — и погребёт себя. Сердце забилось так громко, что ему казалось, будто весь класс слышит каждую истеричную ноту внутри грудной клетки. «Скажи им… Скажи… Если не ты — Ники пропал. Если ты скажешь — пропадёшь ты» Он чувствовал, как две реальности растягивают его душу в разные стороны. И ни одна не обещала спасения. Мысли перебирались ровно до того момента, пока в кабинет не зашёл учитель, прерывая данные беседы учеников.

***

– Эй, школьник, проснись. К тебе пришли – офицер подошёл к решётке и пару раз стукнул по стальному пруту костяшками пальцев так, что звук разлетелся по камере неприятным дребезгом. Ники вздрогнул. Он лежал на узкой жёсткой кушетке, поджав ноги, будто пытался согреться в пустоте бетонных стен. У него болела спина после неудобного сна. А ещё жутко пересохло во рту, про голод вообще можно было молчать. С усилием поднявшись, он выровнялся, выдохнул и поднял глаза. И замер. – Сону? Ты что тут делаешь? – голос сорвался, и в нём слышалась удивлённая сухость, усталость, которую трудно было скрыть. Блондин был бледен, как будто всю ночь провёл под дождём. Губы дрожали. Плечи подняты, словно он сдерживал сильный озноб. И глаза… эти глаза смотрели так мягко, так болезненно ласково, будто видели не юношу в камере, а обессиленного зверька, которого хочется немедленно забрать домой, укрыть тёплым пледом, заставить выпить горячий чай и уложить спать на самую мягкую кровать в мире, ведь его заметные мешки и красные глаза явно кричали об этом желании. – Ники… прости меня… – парень выдохнул так тихо, будто каждое слово царапало ему горло изнутри. Он сжал губы; они дрожали. Пальцы были вцеплены в рукава худи, костяшки побелели. Его взгляд не отрывался от Ники ни на секунду — тёплый, виноватый, полный отчаянного сожаления и нежности, которая так странно смотрелась рядом со стальными решётками камеры. Он стоял перед ним, будто пытаясь телом перекрыть всё зло, которое свалилось на японца. – За что простить? О чём ты… – Ники чуть напрягся, будто испугался растрёпанного, дрожащего Сону. Видеть его плачущим было почему-то больнее, чем сидеть здесь, в ледяной камере, на этой нелепой кушетке. Внутри что-то болезненно кольнуло. Хотелось разорвать этот воздух, прорваться наружу, просто дотянуться и обнять его — хоть раз. Ещё один раз. Сону сделал шаг ближе, практически уткнувшийся носом в решётку. Голос стал крепче, хотя его все ещё выдавала каждая вибрация: – Я верю, что это не ты сделал. Это был Эйджэй. Фраза упала между ними тяжёлым камнем, а затем тихо растворилась, оставляя после себя странное освобождение. У Ники будто спало что-то с груди, то самое, что давило все эти часы. Ему верят. Этого одного было достаточно, чтобы внутри наконец-то наступила тишина. Но Сону продолжал, сбиваясь от нахлынувших эмоций: – Тогда это ведь он сказал мне, что тебя ждут на третьем этаже. А я передал тебе, и ты… ты пошёл – слова путались, словно цеплялись друг за друга за каждую букву – Я ведь его простил, и я думал... – блондин не выдержал и снова разрыдался, прямо здесь, под жёстким белым светом коридора, перед стальной решёткой, за которой стоял Ники. – Эй, тихо-тихо… – японец, насколько позволяли железные прутья, протянул руку и поймал дрожащие пальцы Сону. Его ладонь была холодной, как сама камера, но движение — мягким. Он сжимал пальцы блондина, медленно проводя по ним большим пальцем – Ты не виноват, блондинка. Я не виню тебя. Он даже улыбнулся — такой уставшей, но светлой улыбкой, словно именно она удерживала стены камеры от полного краха. – Спасибо.. что веришь мне – продолжил Ники, не отпуская руку – Я бы действительно такого никогда не сделал. Особенно с Джэем… он мне дорог. Сону всхлипнул, но уже тише. Второй рукой он торопливо вытирал слёзы, абсолютно не против того, что другая занята хваткой японца. Даже наоборот — будто крепче ухватился, как за последнюю стабильную вещь в мире, который у него из-под ног выбили. – Тогда про какое убийство говорил Джэй хен? – голос Сону прозвучал осторожно, но настойчиво, словно пытался вытащить из тьмы тайну, которая долгие месяцы висела над Ники, угрожая рухнуть в любой момент. Вопрос сжёг воздух между ними, заставляя японца вздрогнуть изнутри. То, чего он так боялся, теперь звучало прямо перед ним, не оставляя пространства для скрытых оправданий. Он медленно опустил взгляд, как будто пытался спрятать от блондина всё то, что слишком тяжело вынести, и с неохотой разжал пальцы, опуская руку, которая ещё мгновение назад держала его ладонь. – Ники? – Сону всё ещё надеялся на ответ, голос слегка дрожал, но внутри него кипела решимость. Он видел, как японец борется сам с собой, как глаза прячутся за ресницами, губы напряжены, руки слегка дрожат. Каждое движение Ники кричало о страхе и внутренней боли. Сону затаил дыхание, пытаясь понять: мог ли тот действительно сделать что-то настолько ужасное? Но Ники молчал. Абсолютно молчал. Ни слова оправдания, ни намёка на объяснение. И прежде чем Сону успел заговорить вновь, строгий, резкий голос мужчины прорезал тишину, который напоминал о том, что время вышло.       Пора покинуть помещение. Блондин сделал лишь один шаг назад, а потом, стиснув кулаки, сказал почти шёпотом: – Я найду доказательства. Тебя выпустят, Ники. Не смей сдаваться. С этими словами он резко развернулся и скрылся за дверью, оставив японца одного среди холодного света и скрипучей скамейки. Ники рухнул на неё, плечи с трудом поддерживали усталое тело. Сердце не успокаивалось, билось то ли от желанной встречи, то ли от страха, который вновь наполнил грудь вопросом Сону. Но где-то глубоко внутри он почувствовал одно — блондин ему верит. И этой веры было достаточно, чтобы хотя бы на мгновение позволить себе дышать легче.