Тот самый сумасшедший роман

Вечер был ленивый, тёплый, почти летний, хотя на календаре всё ещё апрель. Окна нараспашку, в комнате пахло гиацинтами и свежезаваренным чаем с мятой. На диване — гнездо из подушек и одного большого пледа. Нари лежала между ног Минхо, спиной к его груди, голова удобно устроилась у него на плече. На ней была его белая рубашка — та самая, которую он носил на важные встречи, теперь с оторванной третьей пуговицей и лёгким запахом её духов. Ноги босые, прикрытые пледом до колен. Юки дрых где-то на спинке дивана, хвост периодически падал Минхо на лицо. На ноутбуке шёл фильм — какой-то старый ромком, который Нари нашла «просто потому что хочется чего-то доброго». Она смотрела, не отрываясь. Глаза блестели, губы чуть приоткрыты, иногда тихо смеялась в самых милых местах. Минхо не смотрел. Вообще. Ни секунды. Его губы лежали на её открытом плече — тёплые, неподвижные. Иногда он чуть прикусывал кожу, почти незаметно, и тут же целовал то же место, будто извинялся. Руки под рубашкой — ладони ровно на её рёбрах, большие пальцы медленно водили по коже под грудью. Он не мог быть спокойным. Уже второй день. В голове крутилось одно и то же: Рассказать? Сейчас? А если она заплачет? А если обрадуется слишком рано? А если отменить всё, пока не поздно? А если… Фильм подходил к финалу. Герои целовались под дождём, музыка взлетала, титры вот-вот. Нари повернула лицо к нему, щека к щеке. — Ты вообще смотрел? — тихо спросила, улыбаясь уголком губ. Минхо выдохнул ей в шею, чуть хрипло: — Да, женушка. Смотрел. Она засмеялась тихо, счастливо, отложила ноутбук на журнальный столик. Плед соскользнул, обнажив её бёдра. Нари повернулась в его руках полностью, устроилась к нему на колени лицом к лицу, колени по обе стороны от его бёдер. Рубашка задралась, его ладони тут же легли ей на бёдра, прижали ближе. Она обняла его за шею, поцеловала в уголок губ, потом в сами губы — медленно, лениво. — Лжец, — прошептала в поцелуй. — Ты даже не знаешь, чем закончилось. Минхо поймал её нижнюю губу зубами, чуть прикусил, отпустил. Глаза тёмные, серьёзные. Пальцы сжали её бёдра чуть сильнее, чем обычно. — Нари… Голос низкий, будто с трудом выталкивает слова. — Нужно поговорить. Она замерла. Улыбка медленно сползла с лица. Пальцы на его затылке дрогнули. Нари всё ещё сидела у него на коленях, но теперь уже не прижималась, а словно застыла. Ладони лежали на его плечах, пальцы дрожали и иногда цеплялись за ткань рубашки, будто боялись отпустить. Минхо чувствовал её напряжение, его собственные пальцы бессознательно поглаживали спину, пытаясь передать тепло, которого им обоим так не хватало. — Что случилось? — спросила она тихо, почти шёпотом. Голос дрогнул на последнем слове, едва слышно, как срывается дыхание. Минхо отвёл взгляд, будто пытался выдавить из себя что-то тяжелое, потом снова встретил её глаза. Вздох был долгим, тяжёлым, как будто он отпускал камень с груди. — Звонил Ынво. Вчера. И сегодня ещё раз. Имя брата прозвучало в комнате как тихий выстрел. Едва слышно, но болезненно. Нари моргнула один раз, медленно, будто стараясь унять внутреннюю дрожь. Ынво. Последний раз они говорили больше года назад. После похорон отца. После того, как она сказала. «Я больше не могу» и просто ушла, оставив за собой эхо закрытой двери. — Что ему надо? — её голос был ровным, но Минхо почувствовал, как напряжение её бёдер отдаёт ему через прикосновение. — Встретиться хочет. Говорит, волнуется. Он провёл ладонью по её спине, легко касаясь каждой кривой её позвоночника, стараясь хоть на мгновение смягчить её тревогу. — Говорит, что всё это время думал, что мы просто… взяли паузу. А потом понял, что пауза затянулась. И что ему плохо без тебя. Нари усмехнулась горько, и Минхо заметил, как её пальцы сжались в кулаки. — Ему плохо? А мне тогда как было, когда он каждый день звонил и спрашивал, когда я вернусь «в дело»? Когда говорил, что «это наша кровь, Нари, ты не можешь просто взять и вычеркнуть»? Она качнула головой, обхватив себя руками, словно хотела защитить не только тело, но и душу. — Я тогда из больницы ещё не вышла толком. У меня шов расходился, а он мне про «семейный бизнес». Минхо молчал, сжав челюсть. Спорить бесполезно. Он знал, как глубоко тогда она страдала. — Я ему сказал, что передам тебе, — тихо продолжил он. — И что решать только тебе. Он не давил. Правда. Просто… попросил. Нари соскользнула с его колен, босыми ногами коснувшись холодного пола. Она прошлась по комнате, ощущая под пальцами каждый шаг, обняла себя, словно могла согреть себя собственными руками. — Нам и так хорошо, Минхо. У нас работа нормальная, спокойная. У меня студенты, у тебя твои проекты. Юки. Мы вместе. Зачем всё это ворошить? Минхо встал рядом, не обнимая сразу, лишь стоял, чувствуя её аромат, мягкость её волос, тепло кожи. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я ему то же самое сказал. Что ты вне этого. Навсегда, если захочешь. Она повернулась, глаза встречались с его взглядом, и в этом взгляде была и тревога, и желание довериться. — А ты? Ты тоже вне? Минхо сжал челюсть, ощущая, как сердце бьётся сильнее. — Я… не знаю. Иногда кажется, что да. А иногда ловлю себя на том, что скучаю по тому адреналину. По тому, как мы втроём решали всё одним взглядом. Он поднял на неё глаза — глубоко, прямо в душу. — Но если ты скажешь «никогда», я закрою эту дверь навсегда и выброшу ключ. Без вопросов. Нари молчала, чувствуя, как её пальцы непроизвольно скользят по его груди, ощущая ритм сердца. Потом тихо спросила. — А если я скажу… что хочу вернуться? Не сейчас. Может, через год. Может, через пять. Просто знать, что дверь не захлопнута наглухо? Минхо выдохнул, будто ждал этого вопроса и боялся одновременно. Он опустил ладонь на её талию, осторожно, но твёрдо, словно обещая, что никакие прошлые раны не станут между ними преградой. — Тогда она будет приоткрыта. Только для тебя. И только когда ты будешь готова на сто процентов. Она подошла ближе, положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, ощущая каждый удар. Её дыхание смешалось с его дыханием, теплом и мягким трепетом. — Я боюсь, что если мы снова туда полезем, всё сломается. Мы только-только научились дышать спокойно. А там… там опять кровь, опять нервы, опять кто-то будет решать за нас. — Никто не будет решать за нас, — твёрдо сказал он, прижимая её к себе чуть сильнее. — Если мы вернёмся, то только вместе. На наших условиях. И только если ты скажешь «да» не из чувства долга, а потому что сама захочешь. Она подняла на него глаза — большие, влажные, но решительные. — Я не знаю Минхо, я... не готова. Пока. Может, ещё долго не буду. Она прижалась лбом к его груди, ощущая его тепло, запах кожи и лёгкое дрожание, которое вызывала близость. — Но я не хочу, чтобы Ынво думал, что я его вычеркнула навсегда.. Минхо наконец обнял её крепко, пальцы мягко вплетаясь в её волосы. — Тогда я ему позвоню. Скажу, что ты пока не готова, но дверь не закрыта. И он просил передать, что хочет встретиться, просто… мы сходим втроём на кофе. Просто как семья. Без разговоров о деле. Нари кивнула, прижимаясь к его рубашке, чувствуя, как сердцебиение уходит в одно ритмичное «мы». Он поцеловал её в макушку, потом в висок, затем в губы — медленно, бережно, ощущая каждую дрожь её тела под своими прикосновениями. — Я тебя никуда не отпущу, слышишь? Ни в ту жизнь, ни в эту. Ты — мой дом. Где бы мы ни были. Она улыбнулась сквозь слёзы, ещё не позволив им упасть. — И ты мой. Юки спрыгнул с дивана, подошёл, ткнулся им обоим в ноги — мол, хватит драмы, гладьте уже кота. Они засмеялись тихо, обнялись втроём, тело к телу, и в этом объятии было всё: защита, доверие, любовь. А за окном весна капала с крыш, словно напоминая. Время ещё есть. На всё. Минхо не отпускал её ни на секунду. Обнял крепче, уткнул нос в её волосы и стоял так, будто боялся, что она сейчас растворится. — Слушай, — тихо сказал он ей в макушку, — давай сделаем это по-нашему. В эти выходные. Просто ресторан. Никаких разговоров о деле. Только ты, я и Ынво. Как в старшие времена, когда мы втроём ели рамен в забегаловке у порта и ты воровала у него креветки. Нари замерла. Потом медленно подняла лицо. — Я… не знаю, Минхо. А вдруг я растеряюсь?... — её голос сорвался, на секунду, но достаточно что бы он заметил, — А вдруг он начнёт давить? А вдруг я снова почувствую себя той, какой была до… Он взял её лицо в обе ладони — тёплые, чуть шершавые, надёжные. Заставил посмотреть прямо в глаза. — Нари. Посмотри на меня. Если он скажет хоть одно лишнее слово — я встану и уведу тебя за руку. Без объяснений. Если тебе станет не по себе — просто сожмёшь мою ладонь два раза, и мы уйдём. Если захочешь уйти через пять минут после того, как сядем — уйдём. Это не переговоры. Это просто ужин с братом. И я буду рядом каждую секунду. Она смотрела на него долго. В глазах всё ещё дрожал страх, но уже не такой острый. — Ты правда будешь держать мою руку под столом всё время? — И под столом, и над столом, и на столе, если понадобится, — он улыбнулся уголком губ. — Я вообще планирую не отпускать тебя дальше двадцати сантиметров. Нари тихо выдохнула. Потом кивнула. Едва заметно. — Хорошо… да. Давай попробуем. Минхо улыбнулся так широко и светло, как будто она только что согласилась выйти за него в четвёртый раз. Наклонился и поцеловал её — сначала в лоб, потом в кончик носа, потом в губы: медленно, глубоко, благодарно. — Моя храбрая девочка, — прошептал в поцелуй. Потом прижал её к себе так крепко, что она пискнула. — Эй, я ещё не передумал! Дыши! Он рассмеялся, отпустил ровно на два сантиметра, чтобы она могла дышать, но руки не убрал. — Всё. Теперь официально не отпущу до воскресенья. Нари закатила глаза, но улыбалась. — Иди лучше чай делай, переговорщик. Минхо чмокнул её ещё раз в висок и пошёл на кухню. Юки тут же занял его место — запрыгнул ей на грудь и начал топтаться, требуя внимания. Остаток вечера был точно таким же, какими были все их вечера последние месяцы. Чай с мятой и двумя ложками мёда, именно двумя, не больше и не меньше, его ноги на журнальном столике, её голова у него на груди, какой-то дурацкий сериал, который они смотрели вполглаза, тихое мурлыканье Юки, поцелуи между сериями, разговоры ни о чём и обо всём сразу. Только теперь под всем этим лежало лёгкое, тёплое предвкушение воскресенья. И понимание, что они идут туда вместе. Как всегда. А когда они уже лежали в кровати, свет выключен, только слабый лунный луч через щель в шторах, Нари тихо прошептала в темноту. — Если я вдруг начну паниковать… ты меня обнимешь прямо там, при всех? Минхо нашёл её руку под одеялом, переплёл пальцы. — Прямо там. И ещё поцелую. Чтобы все видели, что ты моя, и чтобы Ынво сразу понял: Трогать нельзя. Она засмеялась тихо, прижалась ближе. — Сделка. И заснула первой, как всегда. А он ещё долго лежал, глядя в потолок, и гладил её по волосам. В воскресенье будет сложно. Но они справятся. Вместе они всё могут. Выходные пролетели, как один вздох. Слишком быстро. Нари считала часы, потом перестала. Минхо делал вид, что всё спокойно, но она видела, как он по ночам гладит её спину чуть дольше обычного, будто проверяет: Здесь ли ещё. Вечер воскресенья пришёл серый, с мелким тёплым дождём, который пахнет пылью и сиренью. В квартире тихо. Только Юки бегает по подоконнику и обиженно мяукает на закрытое окно. Нари стоит перед большим зеркалом в спальне. Платье выбрала самое простое — беж, лёгкий шёлк, чуть приталенное, с тонким корсетом на талии, который не сдавливает, а просто мягко обнимает. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки на шее, той самой, которую Минхо подарил ей в первый месяц после больницы. Волосы собраны в высокий хвост, несколько прядей выбились и вьются у висков. Она смотрит на себя и не узнаёт. Не ту, что полтора года назад уходила из больницы в чужой куртке и с пустыми глазами. И не ту, что когда-то входила в кабинеты, где решались жизни, в платьях, от которых пахло деньгами и страхом. Кто-то новый. Кто-то, кто всё ещё учится быть живой. Минхо стоит спиной к ней у комода. Чёрные брюки, белая рубашка, рукава уже закатаны до локтя. Он медленно застёгивает пуговицы одну за другой, будто тянет время. Потом поднимает глаза в зеркало и встречается с её взглядом. Он видит сразу. Видит, как она опять ушла в себя. Как губы чуть дрожат, хоть она и пытается держать лицо. Два шага — и он уже сзади. Руки скользят по её талии, осторожно, будто она из стекла. Подбородок ложится ей на плечо. В зеркале они выглядят как одна тень. — Эй, — тихо, почти шёпотом. — Ты здесь. Со мной. Нари закрывает глаза. Его губы касаются шеи — тёплые, знакомые, родные. Один поцелуй. Второй. Третий. Он не целует, он дышит ею. — Я боюсь, — признаётся она так тихо, что слышно только ему. — Вдруг я увижу его и снова стану той… маленькой сестрой, которая должна. Которая не имеет права на «нет». Минхо поворачивает её к себе медленно, ладони ложатся ей на щёки. Большие пальцы гладят скулы. — Слушай меня. Ты — не должна. Ты — имеешь право на всё. На «нет». На «да». На «пошёл ты». На молчание. На слёзы. На смех. Сегодня ты идёшь не как наследница. Не как сестра долга. Ты идёшь как Нари. Моя Нари. Которая выбрала себя. И меня. И кота-обжору. И если тебе станет страшно — я буду держать тебя за руку. Если захочешь уйти — мы уйдём. Если захочешь остаться и просто поплакать ему в плечо — я подожду за соседним столиком. Мы вместе. Всегда. Даже если сейчас ты дрожишь. Нари смотрит на него, и в глазах стоит такая благодарность, что слов не надо. Она поднимается на носочки и целует его сама — медленно, глубоко, будто ставит печать на обещание. — Я люблю тебя, — шепчет в его губы. — Я знаю, — отвечает он и целует её в кончик носа. — Пошли, пока Юки не начал паковать чемодан и угрожать уйти к соседям. Она смеётся сквозь слёзы, которые так и не пролились. Нари приседает перед котом, который уже сидит у двери с видом «меня опять бросают». — Юки, малыш, мы быстро. Обещаю. Будешь спать на моей подушке и охранять дом, хорошо? Кот мяукает обиженно, но позволяет себя погладить. Минхо подхватывает её куртку, помогает надеть. Свою — накидывает на плечи. Ключ поворачивается в замке. Дверь закрывается. Они идут по лестнице, держась за руки. В машине тепло. Пахнет его одеколоном и дождём. Минхо заводит мотор, но не трогается сразу. Поворачивается к ней, берёт её ладонь, переплетает пальцы. — Дыши, — говорит. Она вдыхает. Выдыхает. Кивает. Дорога занимает семнадцать минут. За окном мелькают мокрые огни, отражения в лужах, цветущие каштаны. Музыка тихая — что-то медленное, с гитарой. Ни один из них не говорит. Только пальцы крепко сцеплены на подлокотнике между сиденьями. Ресторан — маленький, уютный, с тёплым светом и живыми цветами на столах. Минхо паркуется прямо у входа. Выключает мотор. Поворачивается к ней. — Он уже внутри. Я видел машину. Нари кивает. Губы побелели. Они сидят ещё минуту. Дождь стучит по крыше. Потом Минхо выходит первым, обходит машину, открывает ей дверь. Подаёт руку. Она берёт. Выходит. Он сразу притягивает её к себе, прячет под свой зонт, хотя дождь почти кончился. Вдвоём заходят. Официант встречает их улыбкой, провожает к столику в дальнем углу — тот самый, который Минхо просил: у окна, но не на проходе. И вот тогда она видит его. Ынво. Он стоит. Высокий, как и был. Волосы чуть длиннее, чем она помнит. Тёмный пиджак, белая рубашка расстёгнута на две пуговицы. Глаза — те же. Папины глаза. Он смотрит на неё и не дышит. Минхо идёт первым. Подходит, пожимает ему руку коротко, по-мужски. Потом отходит на полшага назад. Делает шаг в сторону. Даёт им пространство. Нари делает последний шаг сама. Они стоят в полуметре друг от друга. Полтора года тишины между ними. Полтора года боли, обиды, недосказанности. Ынво открывает рот первым. — Нари… — голос чуть хрипит. — Привет, мелкая. И всё. Больше он ничего не может. Глаза краснеют мгновенно. Нари делает ещё один шаг. Потом ещё. И вдруг оказывается в его объятиях — крепких, родных, пахнущих детством, папиным одеколоном и чем-то новым — может, детским шампунем, может, просто жизнью. Она уткнулась ему в плечо и зажмурилась. Он обнимает её так, будто боится, что она исчезнет. — Прости, — шепчет он ей в волосы. — Прости, что не понял тогда. Прости, что давил. Я просто… я думал, что если отпущу, то потеряю тебя навсегда. Нари молчит. Просто держится за него. Пальцы вцепились в его пиджак. Минхо стоит в двух шагах, руки в карманах, но взгляд не отрывает. Готов в любой момент подойти. Но пока не нужно. Ынво отстраняется первым, берёт её лицо в ладони — точно так же, как Минхо пятнадцать минут назад. Смотрит. Долго. — Ты красивая, — говорит просто. — Такая… живая. Нари улыбается сквозь слёзы. — Ты тоже. И… постарел, оппа. Он смеётся — коротко, влажно. Обнимает ещё раз, быстро, и отпускает. Потом поворачивается к Минхо, кивает: спасибо, брат. Минхо кивает в ответ: Всегда. Они садятся. Трое. За один столик. Как когда-то давно. Только теперь всё по-другому. И впервые за полтора года Нари чувствует: это не конец. Это начало чего-то нового. Не прошлого. Не будущего, которого она боялась. А просто — семьи. Минхо садится рядом с ней, сразу берёт её руку под столом. Пальцы переплетены. Как и обещал. Ынво смотрит на них и улыбается — тихо, тепло, по-настоящему. — Ну что, — говорит он, поднимая бокал с водой, алкоголь сегодня никто не заказывал. — За то, что мы снова вместе? Нари смотрит на брата. Потом на Минхо. Потом кивает. — За нас, — шепчет она. И впервые за долгое время в её голосе нет страха. Только любовь. Столик у окна. Тёплый свет лампы льётся прямо на белую скатерть, отражаясь в бокалах. За стеклом — мокрый город, огни расплываются в дождевых каплях. Внутри тихо: только приглушённые голоса, звон посуды и далёкое фортепиано. Они сидят треугольником. Ынво напротив Нари. Минхо справа от неё, так близко, что их колени касаются под столом. Его рука лежит на её бедре — не просто лежит, а держит. Как якорь. Первые минуты — никто не знает, с чего начать. Официант приносит воду с лимоном и уходит, почувствовав, что лишний. Ынво первым берёт себя в руки. Он всегда умел это. — Я заказал ваше любимое, — говорит он, чуть улыбаясь. — То самое жареное мороженое, которое ты воровала у меня ложками. Помнишь? Нари кивает. Голос пока не слушается. Она просто смотрит на него и пытается понять, как за полтора года он стал одновременно таким же и таким другим. Морщинки у глаз глубже. Под глазами лёгкие тени. Но улыбка — та же. Та, которой он утешал её в детстве, когда она падала с велосипеда. — Помню, — наконец выдыхает она. — Ты ещё говорил, что я толстая стану. — И ты мне в ответ кетчупом по белой рубашке, — он смеётся тихо. — Мама потом неделю отстирывала. Упоминание о маме — как лёгкий удар под дых. Но не больно. Просто тепло. Нари улыбается сквозь слёзы, которые всё-таки побежали. Минхо молчит, но его большой палец гладит её колено круговыми движениями. «Я здесь. Я здесь. Я здесь». Ынво замечает. Он всегда всё замечал. — Спасибо, что пришёл, — говорит он Минхо. — И что привёл её. — Она сама пришла, — отвечает Минхо спокойно. — Я только держал руку. Ынво кивает. Потом смотрит на Нари прямо. — Я был идиотом. Тогда. После больницы. Я… я правда думал, что если не тянуть тебя обратно, ты просто исчезнешь. Что если не напоминать про долг, про кровь, ты забудешь, кто ты, — голос у него дрожит. — Я боялся потерять последнюю семью. И чуть не потерял из-за этого. Нари тянет руку через стол. Кладёт ладонь на его. Пальцы холодные. — Ты не потерял, — тихо говорит она. — Я просто… я тогда умирала. Не физически. А внутри. И мне нужно было научиться дышать без всего этого. Без оружия, без звонков в три ночи, без крови на руках. Она сглатывает. — Я не готова вернуться. Может, никогда не буду. Но я готова быть твоей сестрой. Просто сестрой. Ынво переворачивает её ладонь, сжимает крепко. — Я больше никогда не буду тянуть. Клянусь. Даже если ты скажешь «никогда» — я приму. Он улыбается криво. — У меня, кстати, дочка родилась. Восемь месяцев. Лиа. Она… она на тебя похожа, когда ты маленькая была. Те же глаза. Нари замирает. Потом глаза её расширяются. — Ты… папа? — Да, — он достаёт телефон, открывает фото. Маленькая девочка в розовом комбинезоне, чёрные волосёнки, огромные глаза. Улыбается беззубо. Нари смотрит и плачет. Открыто. Без стеснения. — Она… она красивая, — шепчет. — Боже, Ынво… — Хочешь, в следующее воскресенье приедем к вам с Хаён? Просто в гости. Без разговоров. Вы познакомитесь с племянницей, — он улыбается сквозь слёзы. Нари кивает так быстро, что хвост распушился. — Да. Да, конечно. Минхо впервые за вечер улыбается по-настоящему. Он наклоняется к Нари, целует её в висок, не стесняясь брата. Официант приносит еду. Тишина становится легче. Они едят. Говорят о глупостях. О том, как Юки научился открывать холодильник, как Лиа уже ползает и тянет всё в рот, как Минхо сжёг сковородку, пытаясь сделать панкейки в форме сердечек. Ынво рассказывает, как его Хаён ругается, когда он приходит домой в три ночи, но всё равно греет ужин. Нари рассказывает, как Минхо спит с её плюшевым мишкой, когда она уезжает к подруге на ночь. Минхо не спорит. Только улыбается и сжимает её колено под столом. Потом приносят то самое жареное мороженое. Три шарика, политые шоколадом. Ынво подвигает тарелку к Нари. — Как в старые времена. Она берёт ложку, откусывает кусочек у него. Он притворно возмущается. Она смеётся. Громко, искренне, впервые за полтора года так смеётся при нём. Минхо смотрит на них и чувствует, как внутри всё отпускает. Всё, что он держал в кулаке последние годы — страх потерять её, страх, что прошлое заберёт её снова — уходит. Когда они выходят из ресторана, дождь уже кончился. На улице пахнет мокрым асфальтом и цветущей сиренью. Ынво обнимает её на прощание долго-долго. Потом обнимает Минхо. — Береги её, — шепчет. — Всегда, — отвечает тот. Они расходятся по машинам. Ынво уезжает первым. Минхо и Нари стоят ещё минуту под фонарём. Она поворачивается к нему, обнимает за талию, прячет лицо у него в груди. — Я счастлива, — шепчет. — Так счастлива, что страшно. — Не бойся, — он целует её в макушку. — Теперь можно не бояться. В машине по дороге домой она кладёт голову ему на плечо. Он ведёт одной рукой, второй держит её ладонь. — Знаешь, — говорит она тихо, — я всё-таки хочу когда-нибудь вернуться. Не сейчас. Через пару лет. Но уже не из долга. А потому что это тоже часть меня. Минхо кивает. — Когда захочешь — скажи. Мы сделаем это по-нашему. Медленно. Спокойно. Вместе. Дома их встречает Юки — обиженный, но прощающий. Нари снимает туфли, идёт в спальню, падает на кровать лицом в подушку. Минхо ложится рядом, притягивает к себе. — Ну что, жёнушка, — шепчет, — как первое семейное воскресенье за долгое время? Она поворачивается, целует его медленно, глубоко. — Лучшее в моей жизни. И засыпает в его руках. Без страха. Без прошлого. Только с будущим, которое они теперь строят втроём. Скоро вчетвером. А может, и впятером. Потому что теперь всё возможно.