Мне не больно
14 декабря 2025 г., 14:00
Примечания:
«Сказать „мне не больно“ — значит спрятать то, что внутри рвётся.»
Проходит несколько дней.
Оба молчат.
Хенджин чувствует себя загнанным в клетку.
Феликс осторожничал, говорил редко — просто ждал, когда Хенджин разберётся со своими тараканами в голове.
Возвращался чуть позже обычного, старался задерживаться, лишь бы не подниматься наверх.
Хенджин — наоборот, спускался всё реже, находя всё новые поводы остаться в комнате.
Лина замечала это, конечно.
И чем дольше длилась их осторожная тишина, тем сильнее росло чувство, что вот-вот что-то должно произойти.
Она терпела до последнего, давая младшим самим разобраться. Но когда атмосфера в доме стала накаляться, всё же решилась.
Вечером, когда Феликс вернулся домой и привычно задержался на кухне, Лина подумала: хватит.
Поставила перед ним чашку чая, села напротив, сложив руки на столе.
— Феликс, — сказала тихо.
Он поднял взгляд — усталый, настороженный.
— Что происходит между вами?
Он не сразу ответил. Долго смотрел в чашку, потом, будто взвесив каждое слово, выдохнул:
Феликс чуть заметно пожал плечами.
— У Хенджина… свои мысли. Я не лезу. Пусть разбирается.
— А ты? — спросила Лина.
Он посмотрел на неё.
— А я при чём?
— При том, — тихо сказала она, — что тебе не всё равно.
Он хотел возразить, но не смог. Только отвёл взгляд, провёл рукой по виску — устал, раздражён, не от неё, а от самого себя.
— Мам, — начал он наконец, — не надо, ладно? Это не то, о чём ты думаешь.
— А о чём, Феликс? — мягко спросила она.
Он замолчал. Чашка между ними остыла, пар рассеялся — осталась только пауза. Та самая, что теперь стояла и между ним, и между Хенджином.
— Ты ведь его не просто жалеешь, — сказала Лина после паузы. — И ты это знаешь.
Феликс поднял глаза — и впервые за долгое время в них мелькнуло что-то похожее на страх.
— Знаешь что, — резко сказал он, отодвигая чашку. — Хватит.
Лина вздрогнула от его тона, но не ответила.
— Ты ничего не понимаешь, — продолжил Феликс, вставая из-за стола. — И не лезь туда, где не надо.
— Я не лезу, — тихо сказала она. — Я просто вижу.
Он отступил на шаг, сжал кулаки.
— Видишь? — глухо усмехнулся. — Что ты можешь видеть? Что я… не знаю, запутался?
Он покачал головой, будто сам над собой. — Всё не так, мам. Просто… не так.
Он хотел уйти — вырваться из этого разговора, из дома, из собственной головы. Но ноги будто приросли к полу.
— Феликс, — позвала она.
Он не обернулся.
— Он тебе дорог, да?
Воздух будто выдуло из кухни.
Феликс выдохнул — тихо, почти беззвучно. Потом сказал:
— Не знаю.
И всё-таки ушёл.
Феликс чувствует раздражение.
Понимает, что нагрубил матери, что потом придётся извиняться, — но это всё потом.
Сейчас он просто хочет тишины.
Его маленькая уютная квартирка на другом конце города кажется единственным местом, где можно хоть немного выдохнуть.
По дороге он мысленно молится вселенной:
лишь бы не встретиться с Чонином.
Но, похоже, вселенная его не слышит.
Или просто издевается.
Потому что Чонин стоит прямо перед ним — собственной персоной.
— Привет, — улыбается он и подходит ближе, обнимает.
Так просто, будто знает, что именно этого сейчас не хватало.
Они без слов решают — пойти к Феликсу.
Там спокойнее.
— Что-то случилось? — спрашивает Чонин, наблюдая, как Феликс молча роется в холодильнике. — Выглядишь хуже обычного.
— Спасибо, — бурчит тот.
— Нет, серьёзно, — не отстаёт Чонин. — Что произошло?
Феликс замирает на секунду, потом говорит глухо, почти не глядя:
— Я ему признался.
Чонин, уже достававший бутылку воды, застывает.
Поворачивается.
— И?
Феликс хмыкает.
— А он сказал, что это неправильно.
И, не дожидаясь реакции, уходит в ванную — пока Чонин не начал его жалеть.
Когда Феликс возвращается из ванной, Чонин сидит на полу у дивана.
В руках кружка, из которой давно выдохся чай.
Он не спрашивает ничего, просто поднимает глаза.
— Извини, — говорит Феликс, садясь рядом.
— За что? — спокойно отвечает тот.
— За то, что… не знаю. Просто за всё.
Пауза.
Чонин чуть двигается ближе, не касаясь, просто рядом.
— Он хотя бы выслушал?
— Да, — коротко. — И сказал, что не может. Что это неправильно.
Феликс усмехается безрадостно. — Будто я сам не знаю.
Чонин смотрит на него внимательно, но без жалости.
— Знаешь, — тихо говорит он, — иногда всё «неправильно», что хоть немного живое.
Феликс фыркает.
— Ты философ.
— Нет. Просто видел, как ты смотришь на него.
Феликс опускает голову.
— Бесполезно.
— Может. А может, просто не время.
Он говорит спокойно, как будто речь идёт не о чувствах, а о погоде.
И почему-то именно это — спокойствие — помогает чуть легче дышать.
Время тянется медленно.
Тихие разговоры давно сошли на нет.
Феликс устало облокачивается на диван, прикрывает глаза.
Чонин какое-то время молчит, потом почти неслышно говорит:
— Отдохни. Хватит думать сегодня.
Феликс усмехается.
— Как будто я могу.
— Тогда просто не говори.
Он кивает — и действительно замолкает.
Тишина между ними впервые не давит.
Просто есть.
Живая, спокойная, не требующая ничего.
Чонин смотрит, как тот засыпает, чуть нахмурившись даже во сне.
Вздыхает, поправляет одеяло, оставленное на спинке дивана.
— Упрямый, — шепчет он почти с улыбкой.
Потом садится рядом, прислоняется спиной к дивану и закрывает глаза.
Квартира наполняется тёплой, тихой тишиной —
той, что похожа на короткое умиротворение.
