Половина крови, целое сердце

Хенджин решает сходить к Джихё после универа. Ктож знал, что это будет ошибкой, и Хенджин потеряется как человек при встрече с ним. Во встрече ничего такого не было: «он» уже сидел в палате и развлекал Джихё. А Хенджин просто не заметил или надеялся, что тот уже ушёл. Заметив его, Феликс протараторил короткое «привет» и оставил его наедине с Джихё. Хенджин стоял у двери палаты, едва дыша. Феликс уже вышел, оставив Джихё на кровати, и теперь Хенджин оставался один с малышкой. Он присел немного поодаль, наблюдая за ней. Джихё слегка улыбнулась, заметив его взгляд, и протянула маленькую ручку. Хенджин осторожно взял её в свою ладонь, стараясь не спугнуть, и тихо сказал: — Привет… Маленькая Джихё радостно сжала его пальцы и прижалась плечом. Хенджин тихо улыбнулся, глядя на неё, но взгляд его невольно возвращался к двери — туда, куда ушёл Феликс. Внутри всё сжималось от смеси тревоги, восхищения и желания быть ближе, но он оставался в стороне, наблюдая и стараясь не вмешиваться. Каждый раз, когда Джихё тихо смеялась или шевелилась, Хенджин ощущал странную теплоту и одновременно пустоту — пустоту от того, что Феликс уже ушёл. Пусть Феликс и ушёл больше часа назад — Хенджин не терял надежды встретить его возле палаты. Но, как итог, этого не произошло, и в подвешенном настроении он отправился домой. Хенджин и сам не понимал, почему обижался на брата — ведь сам его оттолкнул. Но детская обида стискивала грудь и не давала спокойно вдохнуть. Ему все эти дни казалось, что вот сегодня Феликс уж точно не выдержит и заговорит. Он представлял, как нагрубит ему, а тот всё равно продолжит свои попытки. Вот только это «сегодня» длилось ровно с того разговора на кухне. Обижаться на Феликса было глупо. Любить его — глупо. То, что делал Хенджин, прежде чем подружился с братом, — тоже глупо. Всё было глупо. В голове крутилось слишком много вопросов, на которые никто не мог дать ответов. Большинство мыслей — о нём. Почему тот так легко признался? Почему не попытался всё исправить, перевести в шутку? Почему просто бросил попытки наладить общение? Его пугало, что Феликс, даже в самые трудные моменты, никогда не отступал — а тут вдруг так легко сдался. А если он больше никогда не поднимет ту тему? Если будет вести себя так, словно между ними ничего не было? Холодная отстранённость… прямо как сейчас. Нет, Хенджин этого не хотел. Другие мысли его успокаивали: «Ну это же Ликс. Он всегда возвращается, надевает привычную маску и ведёт себя так, будто ничего не произошло». Но как же было страшно. Хотелось прижаться к нему, всхлипывать и шептать клятвы о любви. Засыпать в обнимку, нежиться в этом вымышленном “конфетно-букетном периоде”. И от всего этого его отделяла лишь одна мысль — неправильность. А с чего вообще он решил, что это неправильно? Разве отец когда-то относился плохо к нетрадиционной ориентации? Или всё дело в братских узах? Но ведь они не родные братья — Хенджин сам это говорил. Так почему же сейчас он решил иначе? Он долго сидел в тишине, глядя в одну точку. Мысли то гасли, то вспыхивали вновь. Спорить с собой больше не было сил. Он любил его. Просто — без объяснений, без оправданий, без права на это чувство. Любил — несмотря на всё, что делал, что говорил, как отталкивал. И от этого становилось страшно до дрожи. Страшно — не потому, что это «неправильно», а потому что впервые в жизни он чувствовал что-то настолько настоящее. Он закрыл глаза, устало провёл рукой по лицу и выдохнул: — Глупый… Непонятно — о ком сказал: о себе или о Феликсе. Наверное, о них обоих. Хенджин сидел на кухне, крутя в руках кружку с остывшим кофе. Он не знал, зачем вообще налил — пить не хотелось. Просто привычное движение, чтобы не думать. На кухню тихо зашла Оливия. — Ты ещё не спишь? — спросила она, прислоняясь к дверному косяку. — Не могу, — коротко ответил он. Она молча налила себе чай, села напротив. Некоторое время они просто сидели — в тишине, где было уютно и немного грустно. — Знаешь… — начала она, глядя в кружку. — Иногда жизнь слишком резко напоминает, что мы можем потерять кого угодно. Хенджин поднял на неё взгляд. — О чём ты? — Когда Джихё тогда попала в больницу… я ведь думала, что не успею. Что не успею сказать то, что хотела. Она усмехнулась, но в глазах мелькнула боль. — Я стояла под дверью и молилась, чтобы с ней всё было хорошо. А потом подумала — а если бы нет? Если бы последний раз, когда я её видела, мы просто поругались из-за какой-то ерунды? Хенджин нахмурился. — Это не твоя вина. — Может быть. Но с тех пор я поняла: если к кому-то тянет — иди. Если хочешь сказать — говори. Потом может не быть “потом”. Он молчал, но в груди будто что-то сдвинулось. Фраза застряла где-то между сердцем и горлом. Оливия допила чай, встала, улыбнулась. — Не держи в себе. Это лишь мои тараканы, — тихо сказала она и вышла. Хенджин остался один. Тишина снова заполнила кухню, но теперь она была другой — тяжёлой, наполненной мыслями. Он вдруг понял, что боится. Боится потерять Феликса. Боится, что однажды тот просто уйдёт — и он больше никогда не увидит этого взгляда, не услышит смешок, не почувствует, как рядом становится чуть теплее. И от этой мысли стало невыносимо пусто. На следующий день становилось невыносимо тоскливо. Мысли роились, не давая покоя. Он слишком сильно хотел поговорить с тем, кого сам же оттолкнул. Весь день Хенджин сидел как на иголках — слова преподавателей проходили мимо ушей, звуки вокруг будто глохли. На очередной паре по философии, глядя в окно и не слушая лекцию о «смысле человеческого выбора», он вдруг чётко понял: он сделает это. Поговорит. Как бы неловко ни было. Вот только где искать Феликса? Тот мог быть где угодно — на работе, у мамы, у Чонина, просто гулять по городу, как он иногда делал, когда хотел побыть один. Решив пока не думать об этом, Хенджин глубоко вдохнул, пытаясь хоть немного успокоиться. Но где-то под рёбрами всё равно ныло — будто внутренний голос шептал, что сегодня что-то изменится. Судьба, похоже, решила идти у него на поводу — ну а как иначе объяснить то, что, едва выйдя в центр, он почти сразу заметил знакомую машину Феликса? Хенджин даже не стал отходить далеко. Просто ходил неподалёку, делая вид, будто куда-то спешит, а сам обдумывал одно и то же: как начать разговор? Он уже десятый раз проходил мимо, когда за спиной что-то грохнуло. Звук был слишком знаком — как будто кто-то уронил связку ключей или папку с бумагами. Хенджин обернулся… и сердце тут же сбилось с ритма. Позади стоял он. Феликс. — Джинни?.. — тихо произнёс тот, чуть нахмурившись. Голос звучал осторожно — будто он боялся, что при малейшем неверном слове Хенджин снова исчезнет. Феликс делает шаг ближе, поднимая с земли какие-то бумаги. — Ты… чего тут делаешь? — спрашивает он, не глядя прямо, будто боится услышать ответ. Хенджин неловко переминается с ноги на ногу. — Просто шёл. — К машине моей шёл? — в голосе Феликса лёгкая усмешка, но без привычного тепла. Хенджин отворачивается. — Наверное. Пауза. Люди проходят мимо, гул улицы будто отдаляется. — Ты следил за мной? — уже жёстче спрашивает Феликс, поворачиваясь к нему лицом. — Нет, — Хенджин торопливо качает головой. — Просто… хотел поговорить. — После всего? — голос Феликса звучит тихо, но холодно. — Спустя столько молчания? Он не повышает тон, но от этих слов Хенджину становится не по себе. — Я знаю, что вёл себя как идиот, — выдыхает он. — И, наверное, не заслужил даже минуты твоего времени. Но, пожалуйста… дай сказать. Феликс молчит. Долго. Потом тихо отвечает: — Говори. Хенджин сжимает кружку из кофейни, всё ещё держащуюся в руках, хотя кофе давно остыл. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Я… запутался. Феликс хмыкает. — Серьёзно? Только это ты хотел сказать? Хенджин поднимает взгляд, и в его глазах уже нет ни злости, ни стыда — только растерянность и страх. — Нет. Я… я просто не хочу тебя потерять. Феликс чуть нахмурился, собираясь что-то сказать, но Хенджин опередил его. — Надо же… и почему? — усмехнулся Феликс, пытаясь удержать равнодушие, но в голосе дрогнула нотка боли. — Потому что… — Хенджин замялся, опустил глаза, потом всё-таки выдохнул: — Я люблю тебя. Он произнёс это почти шёпотом — так тихо, будто боялся, что звук разрушит всё, что между ними осталось. И в ту же секунду ему захотелось провалиться под землю — лишь бы не выглядеть таким жалким. — Я… очень сожалею о том, что тогда сказал, — продолжил он, запинаясь. — Про “неправильность”. Знаю, слова мало что изменят, но я правда… боялся. Феликс молчал, глядя на него внимательно. Ни тени усмешки — только тишина и усталость. — Ты так легко это сказал тогда, — голос Хенджина дрогнул. — Будто тебе это ничего не стоило. А я… не смог. Я испугался, что если позволю себе хоть что-то почувствовать — всё разрушится. Он замолчал, сжимая руки, не решаясь поднять взгляд. Хенджин вздрагивает, когда чувствует эти долгожданные и родные объятия. И от этого он снова отказывается… как же он был идиотом. Совсем осмелев, он выпаливает, как на духу: — Давай… встречаться. Феликс долго молчит. А потом, не выдержав, начинает смеяться. — Ты такой… милый… Хенджин чуть ли не вопит от смущения, лёгонько ударяя его: — Так будешь?! — Давай для начала узнаем друг друга получше, — отвечает Феликс, всё ещё улыбаясь. — А после уже решим. Хенджин чуть отходит, всё ещё краснея, но сердце бешено колотится. Хенджин всё ещё стоял, прижимаясь к Феликсу, и каждый мускул дрожал от смеси страха и радости. — Так… а теперь что? — пробормотал он, слегка неловко отстраняясь, но рука всё равно дрожала. — А теперь… — Феликс наклонился ближе, почти шёпотом, — мы можем начать с маленького. Просто быть рядом. Хенджин смущённо улыбнулся, стараясь сделать вид, что это было его решение, а не просто ответ на мягкий взгляд Феликса. Они сели на лавочку, плечо к плечу. — Знаешь, — сказал Феликс, слегка касаясь пальцем руки Хенджина, — иногда я забываю, что могу быть рядом с кем-то, кого хочу обнимать… и вот, оказывается, могу. Хенджин вздрогнул от лёгкого прикосновения, но потом обхватил Феликса руками, едва заметно притягивая ближе. — Я тоже… — шепнул он, почти теряя голос. — Не хочу отпускать. Они сели так, что колени едва касались друг друга. Феликс тихо засмеялся: — Ты такой… милый, когда краснеешь. — Милый? — Хенджин едва расслышал и тут же ударил его лёгонько локтем, смущаясь до ушей. — Ты сам! Феликс усмехнулся и снова коснулся его руки, теперь чуть крепче. Хенджин замер, сердце бешено колотилось. И впервые страх потерять кого-то был не просто пугающим — он был сладким, почти захватывающим. — Давай просто сидеть здесь… рядом, — предложил Феликс, слегка прислоняя голову к плечу Хенджина. — Да, — едва выдохнул тот, закрывая глаза на миг, наслаждаясь теплом. — Рядом…