Пленник своей судьбы

Идиллия, если её можно было так назвать, длилась недолго. Беременность медленно, но верно стабилизировалась. Тошнота отступила, уступив место волчьему аппетиту и новой, изматывающей усталости. Элиас словно находился в полусне: его дни проходили в дремоте на диване, приёме пищи и коротких, неспешных прогулках по саду под руку с Альфареем. Его мир сузился до размеров собственного тела, до существа, растущего внутри, и до альфы, который был его стражем, кормильцем и неотъемлемой частью его существования. Но природа, однажды нарушенная, не собиралась сдаваться. Первым признаком стало беспокойство. Элиас заметил, что не может усидеть на месте. Он вставал, ходил по комнате, переставлял книги на полках, чтобы через минуту всё бросить и снова рухнуть в кресло, чувствуя странную, зудящую пустоту под кожей. Раздражительность, которую он списывал на гормоны, становилась всё острее. Его запах, обычно лёгкий и медовый, снова начал сгущаться, становиться слаще, пьянящее. Альфарей почуял это первым. Он стал внимательнее; его серые глаза, всегда бдительные, теперь не отрывались от Элиаса. В его собственном аромате появилась новая, дикая нота — ожидание. Готовность. Однажды вечером Элиас пытался сосредоточиться на книге, но вместо этого лишь водил пальцами по выпуклым буквам на обложке, и почувствовал знакомый, ужасный жар. Он исходил не из живота, а откуда-то глубже, из самого его нутра. Волна слабости ударила ему в колени, и он едва не уронил фолиант. Он поднял глаза и встретился взглядом с Альфареем. Тот стоял в дверях гостиной, опёршись о косяк. Он не работал. Он был полностью сосредоточен на нём. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным немого вопроса. «Нет, — прошептал Элиас, отшатываясь. — Только не снова. Не сейчас». Но его тело не слушалось. Жар нарастал, превращаясь в знакомое, мучительное горение. Пульсация внизу живота, которую он не чувствовал с той первой ночи, вернулась с удвоенной силой. Это была не течка в её чистом виде. Это было нечто иное, более мощное, искажённое беременностью. Гон. Инстинкт размножения, наложенный на уже существующую беременность, создавал взрывоопасную, невыносимую смесь. Он попытался встать, чтобы бежать, но куда? Его ноги подкосились. Воздух в комнате сгустился, наполнившись его собственным густым, сладким ароматом, смешанным с яростной грозой Альфарея. Альфарей не двигался. Он наблюдал, как его омега разваливается на части, как его тело предаёт его снова. Но на этот раз в его глазах не было торжества. Была лишь абсолютная, хищная уверенность. «Подойди», — сказал он тихо. Всего два слова. Но они прозвучали как выстрел. И Элиас… пополз. Он не пошёл, он пополз по ковру, как животное, ведомое слепым, всепоглощающим инстинктом. Слёзы стекали по его лицу, но он не мог остановиться. Его тело, его предательское тело, ползло к своему альфе, умоляя о прикосновении, о прекращении этой пытки. Он дополз до его ног и прижался лицом к его голени, вдыхая запах кожи, рыча от отчаяния и желания. Альфарей наклонился. Его пальцы впились в волосы Элиаса, оттянули голову назад, заставляя смотреть на себя. «Проси»,— приказал он, и его голос был низким и густым, как смола. «Пожалуйста… — выдохнул Элиас, его разум тонул в огне. — Альфарей… пожалуйста…» «Проси правильно». «…Сделай это. Возьми меня. Пожалуйста…» Удовлетворение, дикое и первобытное, мелькнуло в глазах Альфарея. Он поднял Элиаса на руки — тот обвился вокруг него, как плющ, прижимаясь, впиваясь губами в его шею, — и понёс в спальню. На этот раз не было нежности. Не было осторожности, продиктованной беременностью. Была только ярость. Ярость инстинкта. Альфарей был груб, стремителен, безжалостен. Он входил в него с силой, от которой у Элиаса перехватывало дыхание, и каждый толчок был одновременно болью и блаженством, гасящим внутренний пожар. Элиас кричал, его ногти впивались в спину альфы, его тело выгибалось, принимая его, требуя ещё. Когда узел завязался, скрепив их вместе в судорожном оргазме, Элиас плакал. Но это были не слёзы боли или унижения. Это были слёзы катарсиса. Освобождения от невыносимого напряжения. Они лежали, тяжело дыша, всё ещё соединённые. Пот покрывал их тела. Альфарей, обычно всегда контролирующий себя, сейчас дышал как загнанный зверь. Его рука лежала на животе Элиаса, влажно и горячо. «Больше не борись с этим, — прошептал он ему в ухо, его голос был хриплым. — Это часть тебя. Часть нас. Твоё тело знает, что ему нужно. Доверься ему. Доверься мне». И Элиас, истощённый, разбитый, с разумом, затуманенным гормонами и болью, кивнул. Он больше не мог бороться. Он сдался. Не только альфе, но и своей собственной природе. Он был омегой. Беременной омегой своего истинного партнёра. И его тело будет хотеть его снова и снова, особенно сейчас. Это был закон. Закон, более мощный, чем его воля, чем его страх, чем его старые мечты о тихой жизни. Он закрыл глаза, прижимаясь к мокрой от пота груди Альфарея. Борьба была окончена. Окончательно. Теперь ему оставалось только плыть по течению, надеясь, что его не унесёт в водоворот, из которого уже не будет возврата.