Пленник своей судьбы

После того всплеска дикой близости что-то в атмосфере дома необратимо сдвинулось. Гон отступил, оставив после себя не стыд, а странное, гнетущее спокойствие. Элиас больше не пытался отгородиться внутренней стеной. Стена рухнула, размытая гормонами, страхом и этой мучительной, животной потребностью, которая оказалась сильнее его воли. Альфарей, всегда чуткий к малейшим изменениям в его состоянии, уловил эту капитуляцию. Его обращение стало другим. Меньше приказов, больше молчаливой уверенности. Он по-прежнему контролировал каждый его шаг, каждую крошку, которую тот клал в рот, но теперь это не было похоже на надзор над заключенным. Скорее, это напоминало заботу владельца о редком, хрупком и бесконечно ценном приобретении. Он стал больше говорить. Не просто отдавать распоряжения, а рассказывать. О своем бизнесе — оказалось, он возглавляет огромный холдинг, связанный с передовыми технологиями и, как шепотом ходили слухи, с теневой политикой. О том, как строил этот дом, сам выбирал каждый камень и каждый сорт стекла. Элиас слушал, сидя в своем кресле-мешке, и смотрел, как тот расхаживает по гостиной, его мощная фигура кажется еще больше в полумраке вечера. Он не спрашивал об Элиасе. Не интересовался его прошлым, его мнением. Его мир был единственно возможной реальностью, и Элиас был теперь частью его. Но в этих монологах была доля откровенности, которую Элиас не ожидал услышать. Альфарей рассказывал о своем детстве, о жестком, холодном отце, который воспитывал из него не сына, а преемника — идеального, безупречного альфу. О том, как он всегда знал, что найдет свою истинную пару, и как ждал этого момента, оттачивая себя, становясь сильнее, чтобы быть достойным того, кто будет принадлежать ему. — Я чувствовал тебя, — сказал он однажды, остановившись перед ним. Его глаза были темными, почти черными в отсветах заката. — За годы до нашей встречи. Как смутное беспокойство. Как будто какая-то часть меня отсутствовала. А потом в тот вечер… это было как гром. Я вышел из машины, и ветер донес твой запах. И я понял. Все. Элиас смотрел на него, и в его груди что-то сжималось. Он думал о своей жизни до этого. О тишине. О страхе. Одинокие вечера с книгой в руках, когда он с завистью смотрел на парочки в парке и тут же гнал от себя эти мысли, коля себя блокаторами. Он не чувствовал никакой пустоты. Он просто боялся. И теперь этот человек, эта сила природы, рассказывал ему, что все его существование было подготовкой к нему, маленькому, ничтожному омеге. — Почему я? — вырвалось у Элиаса, голос его был тихим, почти детским. — Я же… никто. Альфарей нахмурился, как будто вопрос был не просто глупым, а кощунственным. — Ты — моя пара, — ответил он, как будто это объясняло все. — Другого быть не могло. Он подошел, опустился на корточки перед его креслом, его руки легли на подлокотники, замыкая Элиаса в ловушку из своего тела и своего взгляда. — Ты думаешь, это случайность? Твоя хрупкость? Твоя тишина? Твои книги? — он покачал головой. — Это все части целого. Ты — недостающий элемент. Тот, кто смягчает сталь. Без тебя я был бы просто машиной. Холодной и бездушной. Как мой отец. Его пальцы коснулись щеки Элиаса, провели по линии скулы. — Ты делаешь меня человеком, Элиас. И за это я буду держать тебя при себе до последнего моего вздоха. Это не было признанием в любви. Это было нечто большее и меньшее одновременно. Признание в необходимости. В одержимости. В том, что их связь — это не просто биология, а некий космический баланс, который Альфарей ощущал на уровне инстинкта. В ту ночь Элиас снова проснулся от кошмара. Но на этот раз ему не снилось одиночество. Ему снилось, что он теряет ребенка. Он лежал в луже крови на холодном полу, а Альфарей стоял над ним, и его лицо было не лицом любящего партнера, а маской ледяной ярости и разочарования. Он проснулся с криком, но на этот раз его встретили не объятия. Альфарей лежал рядом, его глаза были широко открыты, и в них горел тот самый огонь, который ему приснился. Его рука сжала запястье Элиаса так сильно, что кости хрустнули. — Что тебе приснилось? — его голос был тихим и опасным. Элиас, все еще дрожа, выдохнул свой кошмар. Альфарей слушал, не двигаясь. Когда Элиас замолчал, он резко потянул его к себе, прижал так сильно, что тому стало трудно дышать. — Этого никогда не случится, — прошептал он ему в волосы, и в его голосе была дикая, первобытная уверенность. — Я не позволю. Никто не отнимет у меня то, что мое. Никто. Он не успокаивал его. Он клялся. Клялся, как воин, защищающий свою крепость. И Элиас, прижатый к его груди, слушая бешеный стук его сердца, понял, что для Альфарея он и ребенок были не просто семьей. Они были его собственностью. Его самой ценной добычей. И он был готов уничтожить весь мир, чтобы защитить их. И впервые Элиас почувствовал не страх перед этой мыслью, а странное, извращенное облегчение. В мире, полном опасностей, быть сокровищем в сейфе у дракона было… безопасно. Пусть и стоило это свободы, будущего и самой души.