Пленник своей судьбы

Тишина, воцарившаяся после ухода Кассиана, была тяжёлой и зловещей. Казалось, сам воздух застыл, насыщенный невысказанной яростью Альфарея. Он не двигался, стоя на коленях перед Элиасом, его лоб всё ещё прижат ко лбу омеги, пальцы впивались в его виски почти до боли. Дыхание Альфарея было горячим и резким, как у загнанного зверя. Элиас боялся пошевелиться, боялся нарушить это хрупкое, опасное равновесие. Он видел, как по лицу Альфарея пробегают тени, как сжимаются его челюсти. Это была не просто злость. Это была буря, копившаяся годами, и визит кузена стал той последней каплей, что снесла плотину. Наконец Альфарей отстранился. Его глаза, тёмные и бездонные, метнули быстрый, оценивающий взгляд на Элиаса, сканируя его на предмет испуга, слабости. Увидев лишь бледность и застывшее ожидание, он резко кивнул, словно удовлетворившись. — Сиди. Не двигайся, — его голос был низким и хриплым, лишённым всяких интонаций. Приказ. Он поднялся и, не оглядываясь, вышел из гостиной. Через мгновение Элиас услышал, как захлопнулась дверь кабинета, и послышались приглушённые, но резкие звуки голоса — Альфарей говорил по телефону. Он не кричал. Его тон был обжигающе холодным, точным, как удар скальпеля. Элиас не разбирал слов, но по одному лишь ритму его речи становилось жутко. Это был голос человека, отдающего приказы о смещении континентов. Прошло, наверное, полчаса. Элиас сидел, застыв в кресле, обнимая свой живот, в котором теперь клубился не только ребёнок, но и комок ледяного страха. Он смотрел на сад, но уже не видел его. Перед ним стояло красивое, холодное лицо Кассиана и звучали его слова: «ликвидировать ситуацию». Дверь кабинета открылась. Альфарей вышел. Он преобразился. На нём был идеально сидящий тёмный костюм, подчёркивавший ширину его плеч. Лицо его было гладким, непроницаемым, маской абсолютного самообладания. Но глаза… глаза выдавали всё. В них бушевала буря. Они горели холодным стальным огнём решимости. Он подошёл к Элиасу и остановился перед ним, заслонив собой свет. — Мне нужно уйти, — сказал он. Просто. Без объяснений. Элиас молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Охрана удвоена. Никто, кроме доктора Эмиля, не войдёт в этот дом. Ты в безопасности. — Он наклонился, его рука легла на живот Элиаса, твёрдая и горячая. — Он в безопасности. Пальцы Альфарея сжались на мгновение, словно впиваясь в невидимую угрозу через ткань его свитера. — Я вернусь. И когда я вернусь, эта проблема будет решена. Навсегда. Он не поцеловал его. Не прикоснулся к его лицу. Этот жест к животу был единственной лаской, на которую он сейчас был способен — ритуалом защиты своей собственности, своей крови. Он развернулся и ушёл. Его шаги отдавались эхом в пустом доме. Элиас слышал, как хлопнула входная дверь, как заурчал двигатель машины, звук которого медленно затих в отдалении. Тишина, нахлынувшая вслед, была ещё страшнее. Она была звенящей, пустой, мёртвой. Элиас остался один. Один в стеклянной крепости, окружённой невидимыми врагами, о которых он ничего не знал. Его альфа ушёл на войну. Войну, причиной которой был он. Он медленно поднял руки и посмотрел на них. Они дрожали. От страха? Да. Но было и нечто другое. Что-то тёплое и липкое, что ползло из глубины его души, смешиваясь со страхом. Чувство вины? Нет. Нечто более примитивное. Чувство… принадлежности. Альфарей ушёл сражаться за него. За их ребёнка. Он видел ярость в его глазах, ту самую ярость, что когда-то напугала его до полусмерти. И теперь эта ярость была направлена на защиту его. Его омежья природа, та самая, что он так ненавидел и боялся, отозвалась на это глухим, одобрительным гулом. Его альфа был сильным. Его альфа был могущественным. Его альфа уничтожит всех, кто посмеет им угрожать. Он прижал ладони к лицу, вдыхая слабый, остаточный запах Альфарея на своей коже. Он боялся за него. Боялся того, что тот может сделать. Боялся того, что может с ним случиться. И в этом страхе не было места мыслям о побеге. Была лишь тягучая, мучительная тоска и надежда. Надежда, что его дракон вернётся невредимым. Потому что без него эта крепость была всего лишь стеклянной клеткой. А с ним… с ним она была домом. Пусть и страшным. Пусть и жестоким. Но единственным, что у него осталось.