Ангел в белой одежде

Лань Чжань прикоснулся лбом к его виску. — Уничтожил? — наконец прошептал он, и его низкий голос, обычно такой ровный, был бархатистым и размытым от удовлетворения. — Это ты дрожишь, как лист на ветру. Шуай фыркнул, но не стал спорить, позволив голове упасть на плечо Лань Чжаня. — Потому что кто-то был... слишком усерден — пробормотал он в его кожу, чувствуя, как смех Лань Чжаня отдаётся вибрацией в его собственном теле. — Ты сам этого хотел — напомнил Лань Чжань, его руки медленно скользили вверх и вниз по спине Шуая, смывая остаточное напряжение. — М-м... А ты жаловаться будешь? — Шуай приподнял бровь, хотя его веки уже тяжелели. В ответ Лань Чжань снова поцеловал его быстрым, ласковым поцелуем в уголок губ. — Нет. Никогда. Они лежали так ещё несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь их успокаивающимся дыханием. Воздух в комнате был густым и тёплым, пахнущим их общей близостью. — Ладно. — Шуай наконец лениво потянулся, с неохотой отделяясь от него. — Если я сейчас не смою с себя всё это, я прилипну к простыне навечно. Лань Чжань отпустил его, но его взгляд, тёплый и тяжёлый, не отрывался от Шуая, пока тот неспешно поднимался на ноги. Прежде чем Шуай успел сделать шаг, сильная рука вновь обхватила его за запястье и мягко потянула назад. — Подожди — тихо сказал Лань Чжань. И снова притянул его к себе, чтобы оставить на его плече короткий, почти что нежный укус, за которым последовало такое же лёгкое, успокаивающее прикосновение языка. И тут что-то в Лань Чжанье перевернулось. Осознание, внезапное и оглушительное, накрыло его с головой. Он здесь. Этот дерзкий, капризный, невероятный человек здесь, с ним. Он перевернул Шуая к себе, ладони с невыразимой бережностью прикоснулись к его лицу. — Шуай... — его имя сорвалось с губ Лань Чжаня сокрушённым, полным благоговения выдохом. И он поцеловал его. Это был поцелуй любви, глубокой, выстраданной и наконец-то осознанной. Комната наполнилась тихими, влажными звуками их поцелуев. Мягкие причмокивания и звучные, сливались в особую музыку, пока Лань Чжань наслаждался чуть сладковатым вкусом его губ, знакомым и таким желанным. Слышалось их прерывистое, общее дыхание и едва уловимый шелест движения губ, то отрывающихся, то вновь встречающихся в новом, ещё более нежном поцелуе. Изредка раздавался короткий влажный вздох, когда губы на секунду теряли друг друга, чтобы тут же снова встретиться. Он целовал его медленно, тщательно, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую секунду. Он оторвался, чтобы перевести дух, но не отдалился. — Ты... — Лань Чжань снова поцеловал его. — Такой... — Ещё один нежный поцелуй. — Прекрасный. — Фраза, наконец выдохнутая, прозвучала прямо в его губы, прежде чем он снова захватил их в более страстном, но всё так же нежном поцелуе. Шуай, ошеломлённый этой лавиной нежности, не мог ничего сказать. Его руки обвили шею Лань Чжаня, он отвечал на поцелуи с той же кротостью, чувствуя, как что-то твёрдое и колючее внутри него тает. Лань Чжань наконец позволил губам соскользнуть с его губ, руки плотнее обвили Шуая, прижимая к своей груди, туда, где сердце билось часто и громко, словно выстукивая один-единственный слог: «мой». — Никуда ты не идешь — прошептал он прямо в его волосы, и голос его звучал низко и безвозвратно. — Ни сейчас, ни после. Шуай попытался отстраниться, но объятия лишь усилились. — Но я липкий... и всё в тебе — он фыркнул, но протест звучал слабо. — Знаю — Лань Чжань провел ладонью по его вспотевшей спине, как бы подтверждая свои слова. — И пусть. Я хочу помнить этот запах. Нашу близость. Он снова поцеловал его в губы нежно, почти благоговейно. — Ты так дрожишь — заметил Лань Чжань, его пальцы принялись медленно вырисовывать круги на коже Шуая. — Это ты виноват — Шуай зарылся лицом в его шею, пряча улыбку. — Слишком... всё. Слишком много чувств за раз. — Жалуешься? — Ни за что — он наконец расслабился в его объятиях, тяжелый и довольный. — Просто констатирую факт. Ты... другой. После того, как вошел в меня. Лань Чжань на мгновение замер, затем его грудь вздрогнула от сдержанного смеха. — Я всегда в тебя вхожу по-разному — заметил он, в его тоне зазвучала знакомая суховатая усмешка. — Как будто ты... не просто хочешь меня. А будто... признаёшься в чём-то. Без слов. Воздух застыл. Лань Чжань откинулся назад, чтобы взглянуть ему в лицо. Его золотые глаза были серьёзными, почти беззащитными. — А ты... слышишь, что я говорю? Без слов? — его вопрос прозвучал тише шепота. Шуай замер, глядя в эти глаза, в которых плясали отсветы пламени и таилась бездонная нежность. — Да — его собственный голос сорвался. — Я слышу. Лань Чжань снова притянул его к себе, на этот раз в его объятиях была не только страсть, но и обещание. Обещание того, что все невысказанные слова когда-нибудь будут произнесены. А пока... Пока им было достаточно просто дышать в унисон, прижавшись друг к другу в тихой комнате, где пахло только ими двумя. Он не отпускал его, Шуай постепенно расслабился в этих объятиях, прислушиваясь к ровному стуку его сердца. Ритм был таким знакомым, таким своим, что начинало клонить в сон. Но через несколько мгновений Лань Чжань заговорил снова, его голос был приглушённым, будто признающимся в чём-то постыдном. — Когда я думаю, что ты мог умереть там один... — он замолчал, и его пальцы непроизвольно впились в спину Шуая. — Я представляю, как нахожу тебя. И это... невыносимо. Шуай приподнял голову, чтобы взглянуть на него. В золотых глазах он увидел отголоски того самого ужаса. — Но я же жив — тихо сказал он. — И Сычжуй жив. Всё кончилось хорошо. — Не для меня — возразил Лань Чжань. — Для меня это не кончилось.  Тишина снова окутала их, на этот раз более тяжёлая, наполненная невысказанным страхом. Шуай почувствовал, как тело Лань Чжаня напряглось, и понял, что призрак того дня будет долго преследовать его. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — неожиданно спросил Шуай, уткнувшись носом в его шею, вдыхая знакомый запах кедра и чего-то неуловимого, что было просто Лань Чжанем. — Что я снова стану таким, как днем? — предположил Лань Чжань, и в его голосе прозвучала вина. — Нет. Я боюсь, что когда-нибудь ты посмотришь на меня и поймёшь, что я... просто обычный человек. С тараканами в голове и шрамами, которые не заживают. И разочаруешься. Лань Чжань отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым и ясным, словно он видел его насквозь и всё равно выбирал смотреть. — Ты для меня никогда не был и не будешь «просто» кем-то. Ты тот, кто заставил меня снова чувствовать. Даже если это страх. Даже если это боль. Это лучше, чем ничего. Он провёл пальцем по его щеке, это простое прикосновение заставило Шуая вздрогнуть. — И твои шрамы... — его палец опустился ниже, едва касаясь старого следа на запястье Шуая с такой бережностью, будто это была хрупкая реликвия — ...часть тебя. А ты.. ты стал частью меня. Так что не проси меня разочароваться в самом себе. Шуай почувствовал, как по его щекам катятся слёзы, которых он даже не заметил. — Чёрт, Лань Чжань, — он снова спрятал лицо у него на плече, чувствуя, как нарастает ком в горле. — Иногда ты говоришь так, что у меня просто... не остаётся аргументов. Он почувствовал, как губы Лань Чжаня прикоснулись к его макушке — тёплое, сухое прикосновение, которое смывало остатки напряжения лучше любых слов. — Это и есть цель — тихо сказал Лань Чжань.  Он не стал говорить больше. Не нужно было. Слова, прозвучавшие в тишине сняли груз с души Лань Чжаня, вытащив наружу самый большой страх и обезоружив его. Тело его наконец полностью расслабилось, тяжёлое и тёплое. Дыхание стало глубоким и ровным, а рука, лежащая на спине Шуая, больше не впивалась, а просто лежала, утверждая его присутствие. Шуай прислушался. Сердце под его ухом билось уже не так часто и тревожно, а спокойно и размеренно, как отдалённый барабанный бой, убаюкивающий и надёжный. Он закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает и его, убаюканный этим ритмом и теплом, которое было ему дороже любого признания. В последний момент перед тем, как погрузиться в сон, он подумал, что, возможно, быть «частью» кого-то не так уж и страшно. Особенно если этот кто-то Лань Чжань. Несмотря на вечернюю близость и исцеляющие разговоры, сон Лань Чжаня в ту ночь был беспокойным и пугающим. Призраки прошлого, разбуженные дневными переживаниями, поднялись из глубин памяти, чтобы напомнить о себе в самых тёмных уголках его сознания. И в этом сне не было ни утешения, ни покоя лишь холодный ужас, знакомый до боли. Он стоял в пустой лекарьне. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим железом и застоявшейся кровью. На циновке лежал Вэй Ин. Его белые одежды были пропитаны алым, лицо бледным, как мрамор. Знакомые черты, навсегда врезавшиеся в память острый подбородок, тёмные ресницы, приоткрытые губы, из которых сочилась тонкая струйка крови. Он протягивал к Лань Чжаню окровавленную руку, беззвучно шевеля губами: «Лань Чжань...» Лань Чжань бросился вперёд, но ноги его были как из свинца. Он попытался закричать, приказать ему держаться, но не смог издать ни звука. Его горло было сжато, он пытался дышать, но воздух не шёл в лёгкие, оставляя его в безмолвной, задыхающейся агонии точь-в-точь как тогда, когда он стоял над обрывом и понимал, что уже ничего нельзя изменить. И тут тело Вэй Ина стало меняться, искажаться. Черты лица поплыли, стали тоньше, острее. Длинные тёмные волосы укоротились. На полу лежал уже Шуай. Бледный, слишком бледный, каким он был после переливания. Из вены на его руке медленно сочилась алая струйка, капая на пол с тихим стуком, который отдавался в висках Лань Чжаня единственным звуком в этой давящей тишине. «Я не смог спасти его... И тебя не спасу...» пронеслось в его сознании. Лань Чжань из последних сил рванулся вперёд и рухнул на колени рядом с ним. Он пытался зажать рану, но кровь сочилась сквозь его пальцы, тёплая и липкая, как когда-то заливала скалы в Ночневом городе. Он пытался крикнуть, позвать на помощь, но та же ледяная хватка сжимала его горло, не выпуская ни звука ровно как в тот день, когда он не смог найти слов, чтобы остановить Вэй Иня. Шуай посмотрел на него. В его глазах не было страха, лишь глубокая, всепоглощающая усталость, так похожая на ту, что он видел в последний раз в глазах Вэй Ина. «Я же говорил... что это единственный способ...»  прозвучал в его сознании шёпот, обходясь беззвучно движущихся губ. «Так же, как и он тогда...» Лань Чжань давил на рану сильнее, чувствуя, как жизнь уходит из тела под его руками. Он пытался вдохнуть, чтобы сказать ему «Держись», чтобы издать хоть какой-то звук, но его лёгкие горели от нехватки воздуха. «Ты бы не разрешил...» снова прошелестел тот же внутренний голос. «Ты всегда... контролируешь... Как и тогда с ним... А здесь... нужно было просто... рискнуть... Как рисковал он...» Глаза Шуая медленно закрылись точь-в-точь как когда-то закрылись глаза Вэй Ина, когда он выпустил его руку. Тело под руками Лань Чжаня стало холодным и тяжёлым. Безжизненным. И в этот миг тишину разорвал звук, от которого застыла кровь в жилах. Смех. Высокий, знакомый до боли, полный горькой иронии. Лань Чжань медленно поднял голову. На краю циновки, скрестив ноги, сидел Вэй Ин. Его одежды были чистыми, лицо живым и ясным, каким он запомнил его с шестнадцати лет. Но в глазах стояла бездонная печаль и... разочарование. — И снова, Лань Чжань? — голос Вэй Иня звучал тихо, но каждое слово впивалось в сознание, как отточенный клинок. — Ты всегда так мастерски выбираешь, кого терять. Сначала меня. Теперь его. Лань Чжань попытался что-то сказать, но смог лишь издать хриплый, бессвязный звук. Его пальцы всё ещё впивались в безжизненное плечо Шуая. — Я... — начал он, но Вэй Ин резко поднял руку, останавливая его. — Не надо. Не оправдывайся. Ты всегда был слишком поздно, Лань Чжань. Слишком поздно, чтобы остановить меня. Слишком поздно, чтобы признать свои чувства. И теперь... слишком поздно, чтобы уберечь того, кто доверил тебе своё сердце. Вэй Ин покачал головой, и в его взгляде мелькнула та самая старая боль, которую Лань Чжань видел в ночи после их последней ссоры. — Ты так боялся потерять его, что потерял. В этом твоя ирония, Ханьгуань-цзюнь. Ты построил стены, чтобы защитить то, что было дорого, эти стены стали его тюрьмой. Его могилой. Он жестом указал на тело Шуая. — Он был готов бороться за жизнь другого до последней капли крови. А ты? Ты был готов бороться за него? Или просто контролировать? Как контролировал меня своими правилами и запретами? Слова жгли, как раскалённое железо. Каждое слово правда. Горькая, невыносимая правда. — Он доверился тебе — голос Вэй Иня дрогнул. — А ты... ты снова оказался тем, кто держит окровавленное тело в своих руках, не в силах ничего изменить. Вэй Ин медленно поднялся. Его фигура начала растворяться в тумане, но взгляд по-прежнему был прикован к Лань Чжаню. — Научись отпускать, Лань Чжань. Или ты обречён терять снова и снова. Сначала меня... теперь его... кто следующий? Последние слова прозвучали как приговор. Вэй Ин исчез, оставив Лань Чжаня одного в ледяной тишине, с тяжестью двух смертей на руках: прошлой и настоящей. С осознанием, что он не просто потерял их обоих. Он предал их своим страхом. Своим неумением любить без оков. Лань Чжань проснулся от собственного беззвучного крика. Горло сжато спазмом, грудь вздымалась в немом рыдании. Он резко сел на кровати, пальцы впились в шелковое покрывало, пытаясь отличить кошмар от реальности. В ушах всё ещё стояло эхо смеха Вэй Ина. Он повернулся к спящему Шуаю. В слабом свете зари тот казался бледным. Слишком бледным. Как в том сне. Лань Чжань протянул руку, чтобы коснуться его щеки, проверить, дышит ли он, но остановился в сантиметре от кожи. Его пальцы дрожали. Холодным и тяжелым... Он не выдержал и всё же прикоснулся. Тепло. Живое, ровное дыхание. Но облегчение не пришло, его место заняла новая волна паники. Что, если это всего лишь временно? Что, если завтра, послезавтра, через месяц он снова окажется на грани? Он не смог больше лежать рядом. Осторожно, как вор, Лань Чжань поднялся с кровати. Ноги сами понесли его к столику, где лежала сумка с инструментами. Та самая. Он открыл её дрожащими руками и вынул одну серебряную иглу. Тот самый инструмент, что стал орудием пытки в его кошмаре. Он сжал иглу в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Это была реальность. Острая, болезненная, но реальность. Из спальни донесся тихий стон. Лань Чжань вздрогнул, судорожно сунул иглу обратно и отпрянул от столика. Сердце бешено колотилось. Он обернулся, Шуай просто перевернулся на другой бок, ничего не подозревая. Но Лань Чжань уже не мог оставаться здесь. Воздух в комнате стал густым и удушающим, пахнущим призраком крови и смерти. Ему нужно было выбраться. Сейчас же. Он накинул первый попавшийся халат и бесшумно выскользнул из покоев, оставив за собой тёплое дыхание спящего Шуая и тяжёлое эхо своего кошмара.