Ангел в белой одежде

Лань Чжань вышел в предрассветный сад, где воздух был холодным и чистым. Он шёл, пока не оказался у тренировочной площадки. Без мыслей и цели он выхватил деревянный меч. Первый удар по манекену был с такой силой, что щепки полетели в разные стороны. Он бил, пока руки не онемели, пытаясь разрубить призраков, населявших его разум. Образ Шуая, бледного и безжизненного, смешивался с воспоминанием о Вэй Ине. Когда первые лучи солнца тронули крыши павильонов, он остановился, тяжело дыша. Тело просило остановиться, но разум метался в поисках выхода, которого не было. Вернувшись в покои, он застал Шуая уже проснувшимся. Тот сидел на постели, склонившись над свитком и при его появлении медленно поднял голову. Слишком медленно. — Где ты пропадал с рассветом? — Шуай попытался улыбнуться, но губы плохо слушались его. В этот момент комната вдруг качнулась. Резкая слабость накатила волной, в висках застучало, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Шуай незаметно упёрся ладонями в матрас по бокам от себя, делая вид, что просто меняет позу. Он глубоко вдохнул, заставляя темноту отступить, надеясь, что его внезапная бледность не так заметна. Лань Чжань не ответил на вопрос. Он смотрел на него и видел не живого, дышащего человека, а того, кого уже однажды потерял в своём сне. Горло сжал ледяной ком, не дававший сделать глоток воздуха. Он молча прошёл мимо, развернул свиток на столе, делая вид, что погружён в чтение. Шуай медленно опустил руку, которую инстинктивно протянул ему навстречу. — Лань Чжань? — тихо позвал он снова. Опираясь на тумбочку, Шуай с усилием поднялся на ноги. Пол на мгновение поплыл, и ему пришлось сделать шаг, чтобы поймать равновесие. Преодолевая слабость, он подошёл сзади и осторожно протянул руку, чтобы коснуться его плеча. Лань Чжань резко дёрнулся всем телом, словно от прикосновения раскалённого железа. Не глядя, он отстранился. — Не сейчас. — прозвучало резко, почти грубо. Ледяная волна подкатила к горлу, сжимая его так, что каждый вдох давался с усилием. Он чувствовал, как за спиной замер Шуай. Чувствовал его недоумение, его боль. Но сейчас любая близость казалась ему опасной. Как если бы он прикоснулся к хрупкому сосуду, который мог разбиться в его руках. Шуай медленно опустил руку. Головокружение прошло, оставив после себя лишь тяжёлую, гулкую пустоту в груди, будто в него вынули всё нутро. Он видел напряжённую спину Лань Чжаня. И впервые за всё время не нашёл в себе сил пробить эту стену ни шуткой, ни капризом. Слуги расставили на низком столе простой завтрак. Шуай чувствовал слабость и лёгкую тошноту, но собрав волю в кулак, уселся напротив Лань Чжаня с наигранно лёгким выражением лица. — Слуги, кажется, добавили в кашу немного сиропа — начал он, насильно растягивая губы в подобии улыбки. — Не так сладко, как в прошлый раз, но всё же приятно. Лань Чжань молча помешал свою кашу, не глядя на него. — М-м. — прозвучал единственный слог, без интонации. Шуай почувствовал, как под ложечкой заныло, но сделал ещё одну попытку. — После завтрака загляну к Сычжую. Вчера вечером у него был хороший аппетит. Думаю, ещё день-два, и он сможет вернуться к занятиям. На этот раз ответа не последовало вовсе. Лань Чжань отпил глоток чая, его взгляд был устремлён в окно. — Кстати, о занятиях — Шуай заставил себя говорить дальше, хотя каждый звук давался ему с трудом. — Сичэнь упомянул о новых трактатах по иглоукалыванию в библиотеке. Может, позже вместе посмотрим? Лань Чжань медленно поставил пиалу на стол. Звук был тихим, но отчётливым, будто хлопнувшей дверью. — Не сегодня. Голос его был ровным, пустым и безжизненным. В нём не было ни злости, ни раздражения лишь ледяная отстранённость, хуже любого крика. Шуай почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он видел, как напряжены пальцы Лань Чжаня, сжимающие чашку, видел тень под его глазами. Между ними выросла невидимая стена, все его попытки её разрушить разбивались о молчание. Он опустил взгляд в свою почти нетронутую пиалу. Голова кружилась сильнее, а в горле стоял ком. — Я... пожалуй, пойду — тихо сказал он, уже не пытаясь скрыть усталость в голосе. — Мне нужно подготовить отвар для Сычжуя. Лань Чжань не ответил. Не кивнул. Не посмотрел ему вслед. Он просто продолжал сидеть, глядя в окно, запертый в собственной крепости из страха и тишины. Час спустя Шуай, превозмогая слабость, пришёл на тренировочную площадку. Сичэнь уже ждал его, его лицо озарила привычная мягкая улыбка, которая, однако, тут же сменилась выражением лёгкой озабоченности. — Господин Цзян — почтительно склонил голову Сичэнь. — Вы выглядите... утомлённым. Может, перенесём занятие? Ци не должна двигаться через силу. Шуай, чувствуя, как подкашиваются ноги, сделал усилие и выпрямился во весь рост. — Всё в порядке, Лань Сичэнь. Я просто плохо спал. Не стоит прерывать расписание. Сичэнь внимательно посмотрел на него, но не стал настаивать. — Как пожелаете. Тогда начнём с простых стоек для циркуляции ци. Они начали с медленных, плавных движений. Но даже эта минимальная нагрузка давалась Шуаю с трудом. Земля упрямо уплывала из-под ног, а в ушах нарастал навязчивый, высокий звон. Он видел, как Сичэнь следит за ним с возрастающим беспокойством, но упрямо продолжал, пытаясь сосредоточиться на движениях. — Господин Цзян, возможно, всё же стоит... — начал Сичэнь, когда Шуай на мгновение пошатнулся, выполняя простейший поворот. — Я сказал, всё в пор... — начал Шуай, но слова застряли в горле. Мир накренился, поплыл. Тёмные пятна слились в одну сплошную пелену. Он почувствовал, как колени подкашиваются и больше ничего - только пустоту и далёкий, испуганный возглас Сичэня: — Господин Цзян! Сичэнь резким движением подхватил его, не дав упасть на каменные плиты. Он бережно опустил его на землю, поддерживая голову, его лицо было серьёзным и полным тревоги. — Шуай! — позвал он, забыв о формальностях, слегка похлопывая его по щеке, стараясь привести в чувство. — Слышите меня? Шуай медленно пришёл в себя, веки его дрожали. Первое, что он увидел испуганное лицо Сичэня, склонившееся над ним. Сознание вернулось вместе с горячей волной унижения и осознанием собственной слабости. Он слабым движением попытался отстраниться, не в силах вынести жалости в глазах Сичэня. — Всё... всё в порядке — прошептал он, голос был хриплым и прерывистым. — Просто... земля уплыла из-под ног. Сичэнь поддержал его, не позволяя снова упасть. — Вам нужен лекарь. Немедленно. Я позову... — Нет! Никого не нужно! — Шуай внезапно схватил его за рукав, в его глазах вспыхнула настоящая паника. Он попытался приподняться, опираясь на локоть. — Лань Сичэнь, прошу вас... — он сглотнул, пытаясь выровнять дыхание. — Не говорите никому, особенно Ханьгуань-цзюну. Пожалуйста. Сичэнь смотрел на него с нарастающим недоумением и тревогой. — Господин Цзян, вы только что потеряли сознание. Это серьёзно. Ханьгуань-цзюнь должен... — Он не должен! — голос Шуая сорвался, в нём прозвучала отчаянная мольба. Он сжал ткань рукава Сичэня так, что пальцы побелели. — Пожалуйста. Ему... ему и так достаточно забот. Из-за меня. Не нужно его беспокоить. Это просто... усталость. Я посплю и всё пройдёт. Он умолк, переводя дух, и взгляд его стал почти умоляющим. — Обещайте мне. Ни слова Ханьгуань-цзюну Сичэнь смотрел на бледное, осунувшееся лицо Шуая, на его пересохшие губы и тень страдания в глазах. Он видел не просто физическую слабость, а глубокую личную рану, которая заставляла его скрывать своё состояние. — Хорошо — наконец тихо сказал Сичэнь. — Я никому не скажу. Но вы немедленно идёте отдыхать. И я принесу вам укрепляющий отвар. Это не обсуждается. Шуай кивнул и напряжение немного спало с его плеч. Он позволил Сичэню помочь ему подняться, всё ещё чувствуя, как земля уходит из-под ног, но теперь его больше заботила не физическая слабость, а сохранение последних остатков своего достоинства перед тем, чьё равнодушие утром ранило его больнее любого недуга. Сичэнь бережно отнес Шуая в гостевые покои, уложил на жесткую кушетку и влил в него крепкого укрепляющего отвара. Он молча наблюдал, как болезненная бледность постепенно отступает, сменяясь живым, хотя и усталым, румянцем. Убедившись, что тому ничего не угрожает, Сичэнь накрыл его легким одеялом. — Отдыхайте, господин Цзян — тихо сказал он. — Вам сейчас нужен покой, а не подвиги. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Его спокойное лицо стало серьезным. Теперь его путь лежал к брату. Сичэнь нашел Лань Чжаня в его рабочем кабинете. Тот сидел за столом, уставившись в разложенный свиток, но взгляд его был пустым и обращенным внутрь себя. — Ванцзи, у нас есть дело, не терпящее отлагательств — без предисловий начал Сичэнь. Лань Чжань медленно поднял на него взгляд. Золотые глаза были темными от невысказанных мыслей. — Говори. — Я дал слово не говорить, но молчание сейчас будет преступлением — Сичэнь сделал паузу, давая словам нужный вес. — Господин Цзян сегодня потерял сознание на тренировке. Лань Чжань замер. Пальцы, лежавшие на свитке, сжались так, что хрустнули костяшки. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. — Когда? — его голос прозвучал низко и опасно тихо. — Час назад. Я отнес его в гостевые покои. Он пришел в себя быстро, но... Лань Чжань резко встал, отбросив стул. Его лицо исказилось смесью шока и ярости. — Почему я не был извещен немедленно?! — Он умолял меня никому не говорить — голос Сичэня оставался ровным, но в нем слышалось непреклонное осуждение. — В особенности тебе. Сказал, что у тебя и так «достаточно забот». Сичэнь выдержал паузу, глядя прямо на брата, прежде чем задать главный, обвиняющий вопрос. — Но я спрашиваю тебя, брат: ты действительно не заметил с утра, как он бледен? Какими собственными переживаниями ты был так ослеплен, что не увидел, как человек рядом с тобой едва стоит на ногах? Эти слова повисли в воздухе, безжалостные и неоспоримые. Они не требовали ответа. Они констатировали факт: Лань Чжань, всегда такой внимательный, прозевал самое главное, утонув в собственных страхах. Шуай лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному телу. Слабость отступала, сменяясь тягостным, щемящим беспокойством. Он вспоминал утро: ледяной взгляд Лань Чжаня, его отстранённость, резкое «Не сейчас». Эта холодность резала глубже любой физической боли. «Нет — подумал Шуай, сжимая пальцы. — Я не позволю этому так просто закончиться». Он медленно поднялся, чувствуя лёгкое головокружение, но уже не такое сильное. Сичэнь дал ему отвар и силы понемногу возвращались. Ему нужно было найти Лань Чжаня. Сейчас. Пока эта стена между ними не стала неприступной. Может быть, если он подойдёт первым, попытается заговорить... Может быть, ему удастся растопить этот лёд. Он вышел и направился в их покои, но там было пусто. Тогда он пошёл в кабинет самое вероятное место. Подходя к двери, он уже собирался позвать Лань Чжаня, как вдруг услышал оттуда приглушённые голоса. Лань Сичэнь и Лань Чжань. Он замедлил шаг, намереваясь вежливо подождать, пока они закончат. Но первая же фраза, долетевшая из-за двери, заставила его застыть на месте. — ...Он умолял меня никому не говорить. В особенности тебе. Сказал, что у тебя и так «достаточно забот». Шуай замер у двери, сердце внезапно уйдя в пятки. Услышанное парализовало его. Они говорят обо мне. Голос Лань Чжаня, низкий и насыщенный болью, прозвучал снова, заставив Шуая невольно прижаться к стене. — Он ведёт себя как капризный, упрямый ребёнок, который не понимает, что для него хорошо, а что плохо! — в голосе Лань Чжаня слышалась хрустальная ясность отчаяния. — Только ребёнок плачет, когда ему больно, а этот... этот упрямец молчит и делает вид, что всё в порядке, пока не рухнет замертво! — Ванцзи... — И что я должен с этим делать? Водить его за ручку? Привязывать к кровати? Сидеть у его постели и следить, чтобы он не натворил глупостей? Сердце Шуая сжалось. Каждое слово было как удар хлыста. — Может, ему просто нравится быть моей вечной проблемой? Нравится, чтобы за ним бегали, чтобы его спасали, чтобы о нём волновались? — Ты несправедлив. Он врач. Он спас Сычжуя. — И чуть не убил себя при этом! И сегодня... зная, что едва держится, пошёл на тренировку! Где здесь логика, Сичэнь? Где хоть капля здравого смысла? Как я могу... как я могу доверять человеку, который так безрассудно распоряжается собственной жизнью? Слово «доверять» повисло в воздухе, прозвучав для Шуая громче любого крика. Он больше не мог слушать. Отшатнувшись от двери, он бесшумно отступил в тень коридора, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его попытка «растопить лёд» обернулась ледяным душем из жестоких осознаний.  И тут он услышал шаги. Чьи-то размеренные, приближающиеся шаги в конце коридора. Ледяной ужас смёл всё остальное: его сейчас обнаружат здесь, прижавшимся к стене у двери кабинета Лань Чжаня. Подслушивающим. Униженным. Выставленным на посмешище. Всё, что он слышал, сводилось к одному: он - проблема. Нелюбимый, непонимаемый, вечный источник беспокойства. И последнее, что он мог сейчас позволить - это выглядеть именно так, как, вероятно, о нём и думали: как о назойливой тени, что липнет и подсматривает. Он развернулся и быстро пошёл прочь в противоположный конец коридора, оставив за спиной последние остатки своего достоинства. Когда шаги уходящего Лань Цижэня затихли вдали, в кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Лань Чжань стоял у стола, сжимая край столешницы до побеления костяшек. Казалось, уход старейшины забрал с собой последнюю возможность отвлечься, обнажив всю глубину его отчаяния. — Он ничего не просит, Сичэнь, — голос Лань Чжаня прозвучал глухо, словно из глубины колодца. Он повернулся к брату и в его золотых глазах стояла неподдельная, животная растерянность. — Ни денег, ни покровительства для своего имени, ни свободы приходить и уходить, когда вздумается. Ничего. Только... мёд в молоке. И подушку для кота. Он сделал шаг вперёд, и его маска бесстрастия окончательно треснула. — Что это значит? Что он настолько уверен, что всё это у него уже есть? Или ...или ему это настолько не нужно, что он даже не считает необходимым просить? Как будто всё, что я могу ему дать, для него лишь временные декорации. Сичэнь молчал, давая ему выговориться, его спокойное присутствие было якорем в бушующем море страха брата. — Я давал понять, что готов предоставить ему всё. Любые ресурсы, любые привилегии. Он... отшучивался. Отмахивался. Как от назойливой мухи. Его мир, кажется, ограничивается стенами наших покоев и лекарней. И это... это пугает меня больше, чем любая его дерзость. Он замолчал, подбирая слова для самого страшного. — Он появился из ниоткуда, Сичэнь. Словно призрак. Пришёл в мой мир и... остался. А что, если однажды он так же, внезапно, из него исчезнет? — Лань Чжань сглотнул. — У него нет обязательств. Ничего, что могло бы его удержать. Только я. А я... — он с горькой усмешкой посмотрел на свои дрожащие руки, — ...я, судя по сегодняшнему утру, лишь заставляю его чувствовать себя хуже. Я отталкиваю его своей одержимостью. Так почему он до сих пор здесь? Что ему от меня нужно? Я не понимаю... и от этого схожу с ума. Сичэнь внимательно выслушал, его лицо оставалось мягким и понимающим. Он подошёл ближе. — Ванцзи — начал он тихо. — Ты ищешь сложности там, где их нет. Ты пытаешься измерить его преданность мерками нашего мира контрактами, обязательствами, сделками. Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть в сознание. — А что, если его «капризы» мёд, подушки, его утренние попытки разговорить тебя за завтраком - это и есть его валюта? Не та, что имеет цену на рынке, а та, что имеет ценность в сердце. Он платит тебе своим вниманием. Своим желанием быть ближе. Своим упрямым стремлением встроиться в твой быт на своих условиях. Он строит с тобой дом, Ванцзи. Не из камня и дерева, а из мелочей. И требуешь ты от него не денег и не клятв, а лишь чтобы он позволил тебе в этом доме жить. Сичэнь положил руку ему на плечо. — Он не просит свободы приходить и уходить, потому что не хочет уходить. Он не просит денег, потому что они ему не нужны. Ему нужен ты. А твой страх это стены, которые ты возводишь вокруг этого хрупкого дома, пытаясь защитить его от ветра, но лишая его солнца. Перестань искать скрытые мотивы там, где на поверхности лежит самая простая и самая страшная для тебя правда - его любовь. Не требуй от него расписки. Просто прими этот дар. И перестань бояться, что он его заберёт. Иногда, чтобы что-то удержать, нужно сначала разжать кулак. Лань Чжань закрыл глаза, его плечи под ладонью брата наконец немного расслабились. Глубокий, пронизывающий страх никуда не ушёл, но в нём появилась трещина, сквозь которую пробивался луч понимания. Возможно, Сичэнь прав. Возможно, ключ не в том, чтобы понять Шуая, а в том, чтобы перестать пытаться разгадать его как головоломку и просто принять его таким, какой он есть: сложным, упрямым, безрассудным и... его.