Ангел в белой одежде

Солнце уже клонилось к закату, когда Шуай наконец переступил порог их общих покоев. Он провёл весь день, скитаясь по самым безлюдным уголкам сада, пытаясь привести в порядок свои мысли, но тщетно. Слова Лань Чжаня «проблема», «упрямец», «безрассудно распоряжается собственной жизнью» — продолжали жужжать в его ушах, выжигая всё внутри. Лань Чжань сидел за низким столом, на котором были аккуратно расставлены блюда. Увидев Шуая, он поднял на него взгляд. В его глазах читалась осторожная надежда и та самая вина, о которой говорил Сичэнь. Он видел его бледность, неестественную скованность в плечах. И сердце его сжалось. «Он обижен на меня — подумал Лань Чжань с горьким раскаянием. — За моё утреннее поведение. За мою холодность. Я должен это исправить». Мысль о том, что Шуай мог слышать его разговор с братом, даже не пришла ему в голову. Вся его вина сосредоточилась на утреннем отчуждении. — Садись. — мягко, почти нежно сказал Лань Чжань. — Я велел подать тот рис, что ты хвалил.  Шуай молча опустился напротив. Он не смотрел на Лань Чжаня, его взгляд был устремлён куда-то в пространство за его спиной. Аппетита не было вовсе, во рту стоял горький привкус предательства, а в горле комом застряли все невысказанные слова. Он механически взял палочки, но лишь перебирал рис в пиале, поднимая и опуская зёрнышки. — Ты почти не ешь — тихо заметил Лань Чжань, нарушая тягостное молчание. Он взял общую пиалу с тушёными овощами и положил ему в тарелку несколько лучших кусочков. — Тебе нужно восстановить силы. Хотя бы немного. Ради меня. Эта фраза, которая обычно заставляла Шуая сдаваться, на этот раз не вызвала в нём ничего, кроме горькой усмешки, которую он подавил, сжав губы. «Ради меня». Легко говорить, когда считаешь другого безрассудным ребёнком, не способным о себе позаботиться. Но Шуай был слишком утомлён и морально разбит, чтобы спорить. Чтобы не вызывать лишних вопросов, он молча поднёс ко рту несколько кусочков. Еда казалась безвкусной, словно пепла. Лань Чжань, видя, что он всё же ест, счёл это маленькой победой, шагом к примирению. Он не знал, что каждое его внимательное движение, каждая попытка накормить его теперь воспринимались Шуаем не как забота, а как проявление того самого контроля, о котором он говорил с Сичэнем. «Он кормит свою проблему — думал Шуай, глотая безвкусную пищу. — Содержит её в порядке, чтобы она не доставляла хлопот». Обед прошёл в почти полной тишине. Когда они закончили, Шуай немедленно поднялся. — Я устал — сказал он, всё так же избегая взгляда Лань Чжаня. — Я сегодня рано лягу. Позже, Лань Чжань вошёл в спальню. Шуай уже лежал на своей стороне кровати, отвернувшись к стене, но по напряжённости его спины, по неестественной неподвижности было ясно, что он не спит. Лань Чжань молча разделся и лёг рядом. Несколько минут он лежал неподвижно, прислушиваясь к ровному, но слишком контролируемому дыханию Шуая. Движимый раскаянием и отчаянной надеждой всё исправить, он осторожно, как к пугливому зверьку, протянул руку и коснулся его плеча. — Не трогай меня. «Сердце Лань Чжаня сжалось так больно, что у него перехватило дыхание. В висках застучало.» Эти три слова прозвучали тише шёпота, но с такой силой, что Лань Чжань отпрянул, будто получив физический удар. — Сегодня... пожалуйста... не трогай меня — повторил Шуай, всё ещё лежа спиной к нему. Его плечи были напряжены до дрожи. Лань Чжань замер. Утреннее "Не сейчас" вернулось к нему бумерангом, но в тысячу раз больнее. — Шуай, прости меня — тихо, с разбитой нежностью произнёс он. — За утро. Я был неправ. Я не хотел тебя ранить. Шуай наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ни прощения, ни гнева - только ледяная пустота, более страшная, чем любая ярость. — Всё в порядке — ответил он тем же безжизненным тоном. — У тебя были свои причины. Эта фраза, произнесённая с ледяным равнодушием, кольнула Лань Чжаня больнее любого упрёка. «Свои причины». Какие причины он мог иметь, чтобы ранить его? — Хорошо. — тихо, почти беззвучно сдался Лань Чжань, отодвигаясь. — Как скажешь. Он лёг на спину, уставившись в темноту над кроватью. Он думал, что понимает причину этого холода: своё утреннее поведение. Он был готов извиняться, но получил ледяное, безразличное «всё в порядке», которое отгораживало его прочнее любой стены. Он не подозревал, что за этой фразой скрывалось не прощение, а глубокая рана, основанная на словах, которые Шуай никогда не должен был слышать. И пока Лань Чжань винил себя только за утро, пропасть непонимания между ними становилась всё глубже и невыносимее. Лань Чжань лежал на спине, уставившись в потолок. Тишина в комнате была оглушительной. Раньше они всегда засыпали в обнимку спиной к спине, рукой на талии. Теперь между ними лежала целая пропасть. Он слышал, как Шуай ворочается и знал что тот тоже не спит. После мучительного часа Лань Чжань не выдержал. Он тихо поднялся и вышел в соседнюю комнату, к столу с чаем. Минут через десять он услышал тихие шаги. Шуай вышел из спальни, бледный в лунном свете, с потухшим взглядом. Он сел напротив, молча приняв поданную ему Лань Чжанем чашку с тёплым чаем. Они сидели так несколько минут, воздух гудел от невысказанного. — Я не хочу, чтобы между нами было так — наконец проговорил Лань Чжань, его голос был низким и усталым. Шуай не поднял глаз с чашки. — Я ничего не делаю. Абсолютно. И в этом вся суть. Просто устал. Устал до того, что даже слова даются с трудом. Оставь это, Лань Чжань. Не сегодня. — Ты не просто устал. Ты... за тысячу километров отсюда. Лань Чжань сделал паузу, но тишина в ответ была невыносимой. В горле встал ком. Он сжал свою чашку так, что пальцы побелели, заставляя себя говорить дальше, снять эту маску. — И я не знаю, как до тебя дотянуться. Не знаю, какой мост нужно построить... Я пытаюсь, Шуай. Видишь? Я пытаюсь. Шуай вздохнул, и этот звук был безжизненным и окончательным. — Не надо пытаться. Не сейчас. Силы кончились. На диалог, на усилия. На всё. Ты же сам сказал — «не сейчас». Иногда нужно просто слушаться. — Я извинился за утро. Что ещё я могу сделать? Шуай наконец взглянул на него, и в его глазах была та самая ледяная пустота. — Ничего. Тебе ничего не нужно делать. Всё в порядке. Это «всё в порядке» снова сработало как замок, запирающий любые дальнейшие попытки. Лань Чжань почувствовал, как бессилие сжимает ему горло. Он отпил глоток чая, но тот был горьким. — Хорошо, я услышал тебя — тихо сказал Лань Чжань. Они допили чай в молчании и вернулись в постель. Стена между ними осталась неприступной. После завтрака, прошедшего в тягостном молчании, Лань Чжань подошёл к Шуаю и осторожно обнял его. Он прикоснулся губами к его виску коротко и несмело. Шуай не ответил на объятие, но и не отстранился. Он позволил этому случиться, оставаясь внутри своим собственным ледяным замком. Затем он молча поклонился и направился к тренировочной площадке. Лань Сичэнь уже ждал его. Увидев Шуая, он почтительно склонил голову. — Господин Цзян. Без лишних слов он протянул небольшую пиалу с тёмным, дымящимся отваром. — Для восстановления крови. Пожалуйста, выпейте. Шуай молча принял пиалу. Горьковатый травяной вкус разлился по рту. Он чувствовал, как лёгкое тепло медленно растекается по уставшему телу. — Сегодня мы не будем заниматься формами — спокойно сказал Сичэнь. — Ваша ци слаба, и тренировать её будет только вредно. Давайте просто помедитируем. Это поможет восстановить силы. Он мягко указал на циновку в тени старого кедра. Шуай последовал за ним, опускаясь на колени. Они сидели в тишине несколько минут, вдыхая прохладный утренний воздух. — Ванцзи не злой человек — тихо сказал Сичэнь, глядя перед собой. — Он просто... не умеет иначе. Когда он напуган, он становится холодным. Вчера он был не в себе. Ваше отчуждение ранило его сильнее, чем крик. Шуай не ответил, но его плечи напряглись. — Он пытается — продолжил Сичэнь. — Он не знает, как это исправить, но он пытается. Иногда нужно просто дать человеку шанс. Выслушать его. Шуай медленно открыл глаза. Взгляд его был пустым. — А если слова уже ничего не могут изменить?  Сичэнь встретил его взгляд, его выражение было мягким и печальным. — Тогда это будет очень грустно. Но вы не узнаете, пока не попробуете. Он снова налил Шуаю отвара. — Выпейте ещё. Вам нужно восстанавливаться. И телу, и душе нужно время. Не торопитесь. Сичэнь не давил. Он просто сидел рядом, предлагая тишину и простые слова, как лекарство. И в этой тишине, под шёпот листьев, его слова висели в воздухе, настойчивые и неизбежные. Сичэнь наблюдал, как Шуай медленно отпивает отвар. Тишина между ними была спокойной, но он видел напряжение в его спине. — Господин Цзян — мягко начал Сичэнь — вчера один из младших учеников спросил меня, почему вы носите одежды с таким количеством карманов. Шуай с недоумением поднял взгляд. — Я ответил, что, должно быть, это для хранения лекарственных трав. — продолжил Сичэнь с лёгкой улыбкой. — Но он выглядел разочарованным и сказал: «А я думал, там спрятаны секретные сладости, которые он тайком ест, когда Ханьгуань-цзюнь не видит». Уголки губ Шуая дрогнули. — Пришлось объяснять — Сичэнь вздохнул с притворной серьёзностью — что правила Облачных Глубин не запрещают карманы, но строго регламентируют их содержимое. К сожалению, место для тайных сладостей в уставе не предусмотрено. Шуай фыркнул, и на его лице на мгновение мелькнула настоящая улыбка. — В следующий раз скажите ему, что в самом глубоком кармане я храню запасное терпение на случай, когда ваш брат становится невыносимым. Сичэнь укоризненно покачал головой, но в глазах его танцевали весёлые искорки. — Тогда этому ученику придётся писать каллиграфическое эссе о почтительности к старшим. Думаю, он предпочтёт верить в версию со сладостями. Сичэнь с лёгкой улыбкой покачал головой: — Пожалуй, оставим в тайне содержимое ваших карманов. Для блага наших юных учеников. Шуай кивнул, на его лице всё ещё играла лёгкая улыбка. Он чувствовал себя немного легче. Когда Шуай вернулся в покои ближе к обеду, он застал неожиданную картину. Лань Чжань сидел на краю их постели, в его руках был альбом Шуая, который обычно лежал на столе. Он смотрел на один из рисунков, зарисовку старого кедра в саду с таким глубоким вниманием, будто пытался разгадать весь его смысл. Шуай замедлил шаг. Расслабленность после разговора с Сичэнем мгновенно сменилась настороженностью. — Я не знал, что правила Облачных Глубин разрешают трогать чужое — тихо произнёс он, останавливаясь в паре шагов. Лань Чжань отложил альбом, ловким движением притянул его к себе и усадил между своих расставленных ног, спиной к своей груди.  — Всё, что находится на этой постели — тихо, прямо у его уха, проговорил Лань Чжань, — принадлежит Ханьгуань-цзюню. — Он слегка прижал его к себе. — Значит, и это — тоже моё. Его рука плотно обняла Шуая ладонь легла на его грудь, чувствуя учащённое сердцебиение. Другой рукой он снова взял альбом. — Можно посмотреть остальные рисунки? — его голос был низким и тёплым, дыхание касалось шеи Шуая. Шуай откинул голову, чтобы посмотреть на него с выражением крайнего недоверия. — Неужели, ты ждал моего разрешения? Ты мог листать его всё это время. — прошептал он с вызовом. — Нет — просто ответил Лань Чжань. Его пальцы лежали на обложке, но не открывали её. — Не смотрел. В этом простом «нет» было столько неожиданного уважения к его границам, несмотря на всю властность позы, что Шуай замер. Он молча кивнул, чувствуя, как тёплое напряжение оттаивает утренний лёд.