Ангел в белой одежде

Лань Чжань медленно перелистывал страницы. Его пальцы осторожно скользили по зарисовкам бамбуковых рощ, павильонов Облачных Глубин, портрету засыпающего за книгами Сычжуя. Шуай чувствовал, как дыхание Лань Чжаня становится спокойнее. Он сам невольно расслабился, облокотившись спиной на его грудь, позволяя теплу растапливать остатки льда. И вот Лань Чжань перевернул страницу, его пальцы замерли. — Что это? — тихо спросил он, рассматривая набросок, резко контрастирующий со всем предыдущим. На рисунке вздымались в небо острые высотки. Огни светофоров, ряды фонарей, крошечные силуэты людей и машин. — Это... Шанхай. Мой родной город. Там, где я родился и вырос. — Город? — Лань Чжань с лёгким недоумением всматривался в изображение. — Эти... сооружения. Они обитаемы? — Конечно! — Шуай не смог сдержать слабую улыбку. — Это небоскрёбы. Люди живут и работают в них. На самых верхних этажах облака иногда проплывают прямо за окном. Он взял альбом из рук Лань Чжаня, чтобы лучше показать. — Видишь эти светящиеся линии? Это улицы. А эти огни... они горят всю ночь, так что город никогда не погружается во тьму. Совсем. — Никогда? — Лань Чжань звучал ошеломлённо. — Никогда. — подтвердил Шуай, и его рассказ полился рекой. Он говорил о шуме метро, о неоновых вывесках, о своей маленькой квартире с видом на вечно бодрствующий город. Он рассказывал о медицинском университете, о ночных сменах в клинике, о друзьях, с которыми они собирались в крошечных закусочных до рассвета. Лань Чжань не перебивал. Он задавал короткие вопросы, которые показывали, как внимательно он вникает в каждую деталь этого чужого мира. — А что едят в «Шанхае»? — Всё, что угодно! На улицах продают сяочи на палочках, в ресторанах еду со всего света. Даже... пиццу. Это такая круглая лепёшка с сыром и начинкой сверху.  — А как лечат людей? — Есть больницы, полные сложных приборов. Мы используем синтезированные лекарства, рентген... это трудно объяснить. Но принцип тот же: понять причину болезни и устранить её. — А звёзды... их видно? — Нет — голос Шуая на мгновение стал тише. — Из-за всех огней ночное небо кажется оранжевым. Настоящие звёзды можно увидеть только далеко за городом. Он не отпускал Шуая ни на секунду, крепко обнимая его, пока другой они листали альбом. Он смотрел не на рисунки, а на лицо Шуая, на его ожившие глаза, на его улыбку, на то, как он жестикулировал, пытаясь объяснить необъяснимое. Внезапно Шуай замолчал, будто спохватившись, что говорит слишком много. Но энтузиазм был уже разожжён. Он перевернул страницу и ткнул пальцем на изображение кота, спящего клубком на стопке книг. — А это Апельсин, бездомный кот, который жил у нас в общежитии. Мы с одногруппниками его подкармливали. Он воровал сосиски из соседней столовой. Однажды уснул на моих конспектах по фармакологии прямо перед экзаменом. Лань Чжань с тихим, тёплым звуком, похожим на сдержанный смех, прижался губами к его виску. — И ты его выгнал? — Конечно нет! — возмутился Шуай. — Я его сфотографировал... ну, зарисовал, а потом осторожно перенёс, не разбудив. Он проспал двенадцать часов кряду. Видимо, фармакология действовала на него усыпляюще. Он продолжал листать, показывая другие зарисовки. И Лань Чжань слушал. Он слушал, крепко обняв его и в его сердце, всё ещё полном страха и вины, теплилось благоговейное любопытство к той части души Шуая, которая навсегда осталась там, среди этих невероятных башен и вечных огней. Их уединение прервал тихий, почтительный стук в дверь. В покои вошли слуги, неся скромный, но изысканный обед. Шуай сделал движение, чтобы подняться, но рука Лань Чжаня на его талии мягко, но непреклонно удержала его на месте. — Подожди — тихо прошептал он прямо у его уха. И прежде чем Шуай успел что-то сказать, он почувствовал, как губы Лань Чжаня прикоснулись к его шее. Шуай замер, глаза его непроизвольно закрылись. Затем Лань Чжань вдохнул, погружаясь в запах его кожи. Только потом хватка ослабла. — Теперь можно — тихо сказал Лань Чжань, отпуская его. Шуай, слегка ошеломлённый, медленно поднялся, стараясь не встречаться с ним глазами и направился к столу. Обед был подан самый обычный: лёгкая похлёбка, тушёные овощи, пресная рыба на пару. Ничего лишнего, ни одной острой приправы, ни одного намёка на ту яркую, полную вкусов еду, о которой Шуай только что с таким жаром рассказывал. Когда ему поставили привычный кунжутный шарик, он даже не взглянул на него, молча доев пресную рыбу и отпив чаю. На его лице было усталое безразличное принятие. Он даже не потянулся за сладким. И это безразличие стало для Лань Чжаня громче любого крика. Он сидел напротив и видел, как взгляд Шуая скользнул по блюдам без интереса, как он механически прожевал пищу. И его будто окатило ледяной водой. Он даже не капризничает. Мысль пронзила его с чёткостью обнажённого клинка. Раньше Шуай ворчал бы, ковырял палочками еду, требовал мёд или что-то острое, ворчал на пресность. Его капризы были знаком жизни, огня, вовлечённости. А теперь... ничего. Покорность. Молчаливое принятие всего, что ему дают. Как будто ему уже всё равно. Как будто его душа, которая так яростно цеплялась за жизнь и требовала своего, наконец... отпустила. Он отдалился настолько, что ему стало безразлично даже это? После моего поведения... я... я оттолкнул его так далеко, что он перестал бороться? Страх, холодный и тошнотворный, сжал его горло. Если Шуай перестал капризничать, значит, он перестал пытаться сделать это место своим. Значит, он мысленно уже ушёл. Лань Чжань отставил свою пиалу. Звук был резким в тишине. Его золотые глаза, ещё несколько минут назад мягкие и заинтересованные, снова стали острыми. Его спокойное исследование закончилось. Обед был окончен. Шуай молча встал, чтобы уйти. — Шуай — голос Лань Чжаня прозвучал не громко, но с такой железной интонацией, от которой тот замер на месте. — Останься. Шуай замер, уже сделав полшага от стола. Он медленно повернулся, и в его глазах Лань Чжань увидел ледяную, безразличную усталость, что сжимала ему сердце. — Вам что-то нужно, Ханьгуань-цзюнь? — голос Шуая был ровным и вежливым. Слишком вежливым. — Нужно.  В следующее мгновение Лань Чжань был рядом. Он схватил его за руку и, не слушая слабого протеста, потащил за собой вглубь покоев. — Отстань! — вырвалось у Шуая, но его попытка вырвать руку была вялой, почти ритуальной. — Нет — ответил Лань Чжань, и в этом одном слове было столько решимости, что у Шуая перехватило дыхание. Всё в нём требовало действия, немедленного и прямого. Разговоры не работают. Ласка не работает. Что тогда заставит его отреагировать? Лань Чжань не стал больше ждать ответов, которые не приходили. Вместо слов он действовал. Его хватка на руке Шуая смягчилась, он уже не тащил, а вёл его к кровати. — Я не хочу... — начал Шуай, пытаясь замедлить шаг, но голос его дрогнул. Лань Чжань просто обернулся, подхватил его на руки и за несколько шагов донёс до постели. — Положи меня — пробормотал Шуай, но его руки уже обвили шею Лань Чжаня. — Молчи — прошептал Лань Чжань ему в ухо, прежде чем Шуай успел сказать что-то ещё. Он усадил его к себе на колени, спиной к своей груди. И начал целовать. Сначала это были просто прикосновения губами к его виску, щеке, углу губ. Мягкие, но непрерывные, как осенний дождь. — Довольно... — слабо попытался протестовать Шуай, но его тело уже предавало его, отвечая дрожью на каждое прикосновение. — Нет — снова прозвучал тот же твёрдый ответ, и губы Лань Чжаня переместились к его шее. Затем его руки скользнули под одежду Шуая, срывая её с плеч, обнажая кожу для его рта. Шуай пытался сохранить остатки отстранённости, но тело его предавало. Оно помнило эту нежность, этот голод. Не поддавайся — промелькнуло в голове у Шуая. Не давай ему этой победы... Но мысль растворилась, когда Лань Чжань опустил голову к его груди. Его губы обхватили сосок, он принялся обрабатывать его с таким вниманием, будто это была самая драгоценная часть тела Шуая. — Ах... — невольно вырвалось у Шуая, когда язык Лань Чжаня провёл вокруг напряжённого бугорка. — Ты тоже этого хочешь. — прошептал Лань Чжань, на мгновение отрываясь. Он водил кончиком языка вокруг чувствительной кожи, заставляя его затвердеть ещё сильнее, а затем ласкал губами глубоко и влажно, от чего по телу Шуая бежали мурашки. Дыхание Лань Чжаня обжигало кожу, а его зубы время от времени касались чувствительной плоти пощипывая, и сразу же утешить ласковым движением языка. Пальцами другой руки он тер второй сосок подушечкой большого пальца, сжимал между указательным и средним, закручивая и оттягивая, пока Шуай не застонал, бессильно откинувшись назад. «Ладно — пронеслось в его сознании, затуманенном нарастающим возбуждением. — Хочешь, чтобы я был покладистым? Буду покладистым. Хочешь мое тело? Бери. Это всё, что тебе от меня нужно, верно?» Эта сиюминутная мысль стала для него разрешением сдаться. Он откинул голову на плечо Лань Чжаня, позволяя тому делать что угодно. И Лань Чжань делал. Он переключался с одного соска на другой, словно не в силах решить, какой из них доставляет больше удовольствия. Он покрывал их влажными, жадными поцелуями, лизал быстрыми движениями языка, а затем снова принимался ласкать губами, глубже и настойчивее, вытягивая их в чувствительные, воспалённые точки. Каждое движение его губ и языка посылало в мозг Шуая разряды удовольствия, которые отзывались прямым эхом внизу живота. Шуай зажмурился, его дыхание стало прерывистым. Он не хотел этого, не хотел поддаваться, но его тело, долго бывшее в холоде и одиночестве, жаждало этой ласки. Лань Чжань опустил одну руку вниз, развязал пояс его брюк и обхватил его напряжённый, набухший член. Точное, ритмичное движение его пальцев стало последней каплей. Шуай ахнул, его бёдра дёрнулись в ответ на это прикосновение, непроизвольное, предательское движение. Он пытался сдержаться, но его таз начал сам, помимо его воли, слегка покачиваться в такт движениям руки Лань Чжаня. Это было слишком. Вихрь наслаждения, который он так старался игнорировать, снёс последние заслоны. Он был сведён с ума ртом на его груди и рукой между его ног. Он был потерян, в этом забвении не было места ни обиде, ни горьким мыслям, только животная, всепоглощающая потребность. Лань Чжань почувствовал, как тело Шуая полностью расслабляется в его объятиях, отдаваясь набегающим волнам наслаждения. Но ему было мало этой уступчивости. Ему нужно было каждое содрогание, каждый стон, полное саморазрушение. Не выпуская его из объятий, он плавно наклонился вперёд, укладывая Шуая на живот. Движения его рук были быстрыми и уверенными стянул с него брюки и нижнее бельё, обнажая тело. И замер на мгновение, охваченный внезапным приступом восхищения. Перед ним открылся вид на его ягодицы идеальной формы, полные, бледные и гладкие. — Такой прекрасный — хрипло прошептал Лань Чжань, его голос дрожал от сдерживаемой страсти. Он подвинул несколько подушек, бережно приподнял его таз и уложил поудобнее, открывая себя ещё больше. И склонился к нему. Сначала он просто прикоснулся губами к самой выпуклой части, оставляя лёгкий, едва ощутимый поцелуй. Затем другой чуть ближе к сокровенной щели. Его дыхание, горячее и влажное, обжигало нежную кожу. Шуай вздрогнул, слыша его собственный сдавленный вздох. — Лань... Чжань... — его имя сорвалось с губ Шуая как мольба, но тот уже не мог остановиться. Он провёл кончиком языка по межъягодичной складки, медленный, влажный, исследующий путь от самого верха и до низа. Шуай вздрогнул всем телом, его пальцы вцепились в простыни. Лань Чжань продолжил, найдя языком его сжимающееся отверстие. Он нежно, но настойчиво стал водить по нему упругим кончиком своего языка, сначала круговыми движениями, расслабляя, смачивая, заставляя мышцы трепетать под этим невероятным ощущением. Затем он прижался губами плотнее и проник глубже внутрь, его язык скользнул в тугую, разогретую плоть. Шуай издал истомный звук, его бёдра непроизвольно приподнялись, подставляясь ещё больше. Его тело, ещё недавно холодное и отстранённое, теперь пылало и трепетало под каждым прикосновением этого влажного, умелого рта. Лань Чжань ласкал его с благоговейным упоением, как будто вкушал самый сладкий нектар. Он лизал, проникал, слегка посасывал нежную кожу вокруг, его руки крепко держали Шуая за бёдра, не позволяя ему вырваться от переизбытка чувств. Он сводил его с ума, заливая его тело волнами такого стыдного, такого всепоглощающего удовольствия, что все мысли, вся боль, все обиды тонули в этом море ощущений, не оставляя места ни для чего, кроме этого рта, этого языка и этого безумия. Когда дрожь в бёдрах Шуая стала почти неконтролируемой, Лань Чжань медленно отстранился. Он оставил его лежать на животе, на мягкой груде подушек, приподнявших его таз. Затем, наконец сбросив с себя одежду, он прикрыл его собой всем своим весом. Это было не просто соединение тел. Это было укрытие. Грудь Лань Чжаня прижалась к его спине, живот к его ягодицам. Он приставил себя к его входу, всё ещё влажному от его языка, но этого оказалось недостаточно после двух дней разлуки и напряжения. Ослеплённый желанием и страхом потерять его, он двинулся вперёд, намереваясь погрузиться в него с одного решительного движения. Резкий, обжигающий спазм пронзил Шуая. Мышцы сомкнулись в болезненном судорожном кольце, выталкивая вторжение. Он не смог сдержать короткий, сдавленный вскрик. — Больно! — вырвалось у него прерывистым шёпотом, полным неподдельной агонии. — Лань Чжань... смазка... Слово «больно» обожгло Лань Чжаня сильнее раскалённого железа. «Чёрт. Я... я причинил ему боль. Снова». Паника и стыд накатили волной. Он тут же отстранился, его тело напряглось от осознания собственной грубости. — Прости — прохрипел он, его губы прижались к позвонкам на шее Шуая в немом раскаянии. — Прости... Он потянулся к прикроватной тумбочке, достал флакон и, щедро смазав пальцы, приступил к подготовке. На этот раз его движения были нежными и терпеливыми. Он осторожно растягивал его двумя пальцами, стараясь не причинить ни малейшего дискомфорта, прислушиваясь к каждому вздоху и шевелению Шуая. И только убедившись, что тело под ним полностью расслабилось и было готово, он крепко обнял Шуая за талию и бережно приподнял его, усадив обратно к себе на колени, спиной к своей груди. Он прижимал его к себе, чувствуя, как то напряжённое тело окончательно растворяется в его объятиях. — Я забылся... я не думал, — бормотал он, целуя его в висок, в щёку, в уголок губ, покрывая его лицо и шею лаской, как будто пытаясь стереть ту секунду боли. Его руки скользнули вниз, снова находя его соски, но теперь прикосновения были лишь нежными, успокаивающими круговыми движениями подушечек пальцев. Он нежно покусывал его плечо, вновь и вновь возвращаясь губами к его губам в коротких, глубоких поцелуях, полных извинений. Он ласкал его так несколько долгих минут, пока тяжёлое, прерывистое дыхание Шуая не выровнялось, а его спина не прижалась к его груди в жесте доверия. Одной рукой крепко прижимал его к своей груди, чувствуя биение его сердца в такт своему. Другой рукой он направил свой член к его подготовленному входу. На этот раз не было боли, только глубокое, плавное заполнение. Он входил медленно, не спеша, давая Шуаю почувствовать каждый сантиметр. Когда он погрузился до конца, они оба замерли на мгновение, слившись в единое целое. — Д-должен же ты... м-м... быть нежным... — выдохнул Шуай, и в его прерывистом голосе странно сочетались упрёк и стон, когда Лань Чжань начал двигаться. — А то... а то снова стану... проблемой... Его правая рука легла на бедро Шуая, нежно направляя его. Вскоре Шуай сам начал встречные движения, его бёдра плавно покачивались в такт толчкам. — Вот так... — тихо прошептал Лань Чжань ему в ухо, его губы касались мочки. — Ты так прекрасен. Он не переставал говорить, его шёпот был густым и бархатистым. — Я чувствую каждую частичку тебя... Его рука скользнула с бедра на живот Шуая, ладонь прижалась к напряжённым мышцам. Шуай закинул голову назад на плечо Лань Чжаня. — Ненавижу... — прошептал он, но его бёдра сами искали более глубокого проникновения, а голос звучал разбито и сладостно. — Ненавижу, что т-ты можешь... м-м... делать со мной всё что угодно... Его стоны становились громче и откровеннее, теряя остатки стыда. Не прекращая ритмичных движений бёдрами, Лань Чжань медленно наклонился вперёд, снова укладывая Шуая на подушки, но не отпуская его, не разрывая их соединения. Он лег на него сверху, своей грудью прижимая его к ложу, и продолжил глубокие, размеренные толчки. Его губы нашли его ухо. — Шуай... мой Шуай... — он дышал прямо в его ухо, его горячее дыхание смешивалось со стонами, вырывавшимися из груди Шуая. — Т-твой... — сдавленно вырвалось у Шуая, словно признание, вытянутое силой наслаждения. — Даже... даже когда ты... ах!.. д-думаешь, что я... упрямая обуза... Каждое слово Лань Чжаня было наполнено такой нежностью и одержимостью, что граница между ними стиралась. Он обнимал его, проникал в него, окружал его собой со всех сторон. Лань Чжань продолжал свои глубокие, размеренные толчки, каждый из которых достигал самой сокровенной глубины Шуая. Его рука скользнула с живота Шуая вниз, обхватив его возбуждённый член, и начала двигаться в такт своим толчкам. — Д-довольно... — попытался протестовать Шуай, но его тело выгнулось, подставляясь ласкам. — Не... не заслужил я... т-такой... нежности... Последнее слово превратилось в протяжный стон, когда его тело внезапно напряглось. Лань Чжань почувствовал, как пальцы Шуая впились ему в руку, а внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него. — А-ах!.. — сорвалось с губ Шуая, когда волна наслаждения накрыла его, заставляя пролиться на руку Лань Чжаня. Чувствуя ритмичные спазмы вокруг своего члена, Лань Чжань не смог сдержаться дольше. С глухим стоном он достиг пика, заполняя Шуая пульсирующим теплом. Он рухнул на него, тяжело дыша, но не отпуская объятий, прижимая его к себе, целуя в мокрые виски, в плечо, в уголок губ, беззвучно шепча что-то, что было понятно только им двоим в этой тишине, наступившей после бури.