Ангел в белой одежде

Лань Чжань лежал на боку, опершись на локоть, его взгляд не отрывался от Шуая. Он притянулся ближе, прильнул щекой к его груди, слушая ровный стук его сердца. Прикоснулся губами к его соску, осязая мягкость и тепло кожи. — Я скучаю по тебе — тихо, в полной тишине, проговорил Лань Чжань. Слова вырвались сами, обнажая тоску, которую он тщетно пытался заткнуть близостью. Шуай не дёрнулся резко, но его тело напряглось. Он медленно приподнялся на локте, его взгляд в полумраке был тёмным и нечитаемым. — По кому? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, но в нём была сталь. — По кому ты скучаешь, Лань Чжань? Он не отстранялся, но между ними выросла невидимая стена. — По чему? По моим капризам? По моему безрассудству? Или, по этому телу, которое так удобно заполнять, когда тебе нужно убедиться, что я всё ещё здесь? Лань Чжань почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он протянул к нему руку, пытаясь мягко коснуться его плеча. — Не говори так — тихо попросил он. — Ты знаешь, что это не так.  — Не трогай меня! — Шуай вздрогнул, сбрасывая его руку. — И не лги! Я прекрасно знаю, что ты думаешь! Ты говоришь одно, а в глазах читается совсем другое! Я видел это! Я... я чувствую это каждый раз, когда ты смотришь на меня после того, как я сделал что-то не по твоим правилам! — Я не думаю, что ты... — попытался вставить Лань Чжань, его голос был сдавленным, он снова попытался приблизиться, обнять его, но Шуай отпрянул как от огня. — А что ты думаешь? Говори! — выкрикнул Шуай, его тело тряслось от рыданий, которые он отчаянно пытался сдержать. — Объясни мне разницу! Объясни, как то, что я есть, не делает меня твоей вечной головной болью! Я что, игрушка? Сегодня ты злишься и отталкиваешь, а завтра, когда тебе стало скучно или страшно, ты решаешь меня снова завести, покормить и занять сексом, пока я не стану снова удобным и молчаливым? — Шуай, хватит! — голос Лань Чжаня прозвучал резче, чем он планировал. Он поднялся, нависая над ним. — Прекрати выдумывать и навешивать на меня то, чего я не говорил! Объясни толком, в чём дело? Что я такого сделал, кроме того, что был холоден утром, за что ты терзаешь и себя, и меня? — Ты не понимаешь! — выкрикнул Шуай, тоже вскакивая. — Ты никогда не поймёшь! Потому что для тебя всё просто: есть правила, есть дисциплина, а всё, что выходит за рамки «проблема»! Я для тебя живое нарушение твоего покоя, Лань Чжань, и ты этого никогда не скроешь! — Я не пытаюсь ничего скрыть! Я пытаюсь понять, откуда в тебе эта... эта уверенность, что я презираю тебя! Я дал тебе всё, что у меня есть! Моё время, моё внимание, моё... — он запнулся, не в силах выговорить слово «сердце» в пылу ссоры — ...терпение! А ты ведёшь себя как... — Как что? — Шуай язвительно перебил его, подступая ближе. — Как непослушный ребёнок? Как истеричка? Договаривай! Ты же знаешь, как назвать то, что видишь! Лань Чжань сжал кулаки, чувствуя, как грань между защитой и нападением истончается. — Я вижу человека, который ищет повод для ссоры! Который отказывается видеть очевидное! — Очевидное? — Шуай фыркнул, и в его смехе слышались слёзы. — Очевидное — это то, что ты терпишь меня! Потому что должен! Потому что я спас твоего племянника, а теперь привязался к тебе, как репей! И ты не знаешь, как от этого избавиться, кроме как запирать меня в золотой клетке и время от времени... ублажать! Это был удар ниже пояса. Лань Чжань побледнел. — Ты действительно так думаешь? Шуай замолчал, переводя дух, его глаза блестели от нахлынувших эмоций. Он смотрел на Лань Чжаня с таким отчаянием и гневом, что у того сжалось сердце. — Знаешь что? — голос Шуая дрогнул, но стал тише и твёрже. — Мне нужен перерыв. Я не могу... я хочу... Он не успел договорить. В дверь постучали. Три чётких, почтительных, но настойчивых удара. Затем голос Лань Сичэня: — Ванцзи? Господин Цзян? Прошу прощения за беспокойство в такой час, но это срочно. Шуай застыл с открытым ртом, его слова повисли в воздухе. Лань Чжань резко поднялся с кровати, его лицо стало маской собранности. — Одну минуту, — отозвался он, и его голос прозвучал на удивление ровно. Они молча, избегая взглядов, начали натягивать одежды — быстрые, неловкие движения. Лань Чжань накинул халат, Шуай стянул с пола свои брюки и рубаху. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, полным недосказанности и прерванной ссоры. Лань Чжань подошёл к двери, сделал глубокий вдох и открыл её. На пороге стоял Лань Сичэнь, его лицо было спокойным, как всегда. — Войди. — коротко сказал Лань Чжань, отступая. Атмосфера в покоях говорила сама за себя: воздух был густым и тяжёлым, с явным, ни с чем не спутаемым запахом секса и страсти. Оба мужчины стояли растрёпанные, с заплетающимися ногами, а постель за их спинами была скомкана в немом свидетельстве недавней бурной близости. Сичэнь сделал вид, что абсолютно ничего не замечает. Его взгляд мягко скользнул по Шуаю, прежде чем он обратился к нему. — Господин Цзян. Ванцзи. Я пришёл с предложением. Вечером открываются горячие источники на западном склоне. Я подумал, Господин Цзян, вам могло бы пойти на пользу погрузиться в целебные воды. А после, если пожелаете, мы могли бы отужинать в Илине. Шуай, стоявший поодаль, молча покачал головой, глядя в пол. — Благодарю, Лань Сичэнь, но... я не в настроении. — Не стоит торопиться с отказом, — мягко настаивал Сичэнь, не давя, но и не отступая. — Подумайте. Свежий воздух и тёплая вода порой творят чудеса. Пожалуйста, просто подумайте над этим. Я зайду за вашим ответом позже. Затем он повернулся к брату, и его тон стал чуть более формальным. — Ванцзи, тебя это предложение тоже касается. Присоединишься? Лань Чжань, всё ещё погружённый в свои тяжёлые мысли, лишь молча кивнул, не в силах найти слов. — Меня... меня ждут в лекарне, — тихо, без особой убедительности, сказал Шуай и направился к выходу, стараясь ни на кого не смотреть. Сичэнь проводил его мягким, участливым взглядом. Но едва дверь за Шуаем закрылась, он повернулся к брату, и всё спокойствие испарилось с его лица, сменясь холодной, строгой озабоченностью. — Ванцзи, что происходит? — спросил он, и в его глазах читалось не просто недоумение, а упрёк. — Что ты сделал с Шуаем? Лань Чжань смотрел на него, не понимая. — Что? Я ничего... — Не лги мне — Сичэнь перебил его, его шёпот был резким. — Я слышал голоса. Он был на грани срыва. А теперь я вижу это — он сделал резкий жест, указывая на всю комнату в целом, — и его лицо. Он выглядит так, будто его... — Сичэнь с трудом подбирал слова, его брови сдвинулись, — ...будто его принудили. Скажи мне, что ты не воспользовался им против его воли, а потом он устроил тебе скандал. Лань Чжань отшатнулся, будто его ударили. В его глазах вспыхнуло настоящее потрясение. — Нет! Я бы никогда... Всё было по взаимному согласию. Всё! Сичэнь изучал его лицо несколько долгих секунд, и часть суровости отступила, уступив место глубокой усталости. — Хорошо. Я верю тебе, — он вздохнул. — Но тогда объясни мне, Ванцзи. Если не это, то что? Потому что причина, по которой этот человек, который, как я видел сегодня утром, начал понемногу оттаивать, теперь выглядит так, будто его мир рухнул... эта причина, так или иначе это ты. Лань Чжань стоял перед братом, чувствуя всю тяжесть этой правды. Причина, пусть он и не понимал её до конца, действительно была в нём. Слова брата жгли сильнее любого обвинения. — Он сказал... что хочет перерыва — тихо проговорил он, и эти слова дались ему с невероятным трудом. Сичэнь внимательно смотрел на него. — И что ты ответил? — Ничего. Ты постучал. — А если бы я не постучал? — Сичэнь сделал шаг вперёд. — Стал бы ты умолять? Приказывать? Или снова попытался бы «решить проблему» близостью, как явно пытался только что? Лань Чжань вздрогнул, будто его хлестнули. Он сам понимал, что его попытка заласкать Шуая до беспамятства была отчаянной и неправильной. — Я... не знал, что ещё делать — признался он, и в его голосе впервые прозвучала беспомощность. — Он отдаляется. Молчит. Смотрит сквозь меня. Я испугался. — Испугался? — Сичэнь покачал головой. — Правильно. Бояться стоит. Потому что человек, который готов молча терпеть, гораздо ближе к уходу, чем тот, кто кричит и скандалит. Его капризы, его «безрассудство» - это его способ цепляться за тебя, Ванцзи. А когда он перестаёт бороться... — Сичэнь не договорил, но смысл был ясен. — Что мне делать? — голос Лань Чжаня звучал сломленно. Все его уверенность, вся его сила испарились, оставив лишь растерянность. — Для начала — Сичэнь говорил мягче, но всё так же твёрдо. — оставь его в покое. Дай ему этот «перерыв», если он его просит. Не преследуй его. Не пытайся всё контролировать. Иногда, чтобы что-то удержать, нужно разжать кулак. — А если он... уйдёт по-настоящему? — в шёпоте Лань Чжаня слышался настоящий ужас. — Тогда, возможно — Сичэнь вздохнул — тебе придётся смириться с тем, что ты сам его на это толкнул. Но если ты сейчас не отступишь и не дашь ему пространства, он уйдёт точно. Позволь ему прийти к тебе самому. И будь готов к тому, что он может и не прийти. Это его выбор, Ванцзи. Не твой. Лань Чжань стоял, сжав кулаки, и смотрел в пол. Впервые, возможно, в жизни, он столкнулся с проблемой, которую нельзя было решить силой, дисциплиной или даже любовью-одержимостью. Ему приходилось бездействовать. И это было страшнее любой битвы. Слова брата обожгли его с беспощадной ясностью. Его пронзило: «ты сам его на это толкнул». Эта фраза вонзилась в самое сердце, отзываясь тупой, ноющей болью. Он - причина. Он - источник этой пропасти между ними. Эта истина была горше любой критики, страшнее любого обвинения. Он попытался возразить, найти другое объяснение, но все пути в его сознании вели туда же. Да, он был холоден. Да, он оттолкнул. Но ведь он же извинился! Он пытался загладить! Почему же этого оказалось недостаточно? В его голове сменяли друг друга обрывки воспоминаний: испуганные глаза Шуая утром, его собственное чёрствое молчание... но между этими кадрами зияла пустота, какой-то упущенный, невидимый кусок пазла, который и превратил простую ссору в катастрофу. Он чувствовал, что ответ где-то рядом, что он упускает что-то очевидное, но эта мысль ускользала, как рыба в мутной воде, оставляя лишь чувство глухого, беспомощного раздражения на самого себя. Лань Чжань поднял взгляд на брата, в его золотых глазах плескалось искреннее, горькое недоумение. — Я не понимаю, Сичэнь. Я виню себя за то утро. За свою холодность. Я знаю, что ранил его. Но... это ощущается как-то иначе. Глубже. Как будто я сломал что-то фундаментальное, даже не заметив. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость и смятение. — Я извинился. Я пытался загладить вину. Я слушал его рассказы, я... — он запнулся, не решаясь вслух признаться в своей отчаянной попытке «залюбить» обиду до беспамятства. — Но это не сработало. Его боль... она не похожа на простую обиду. Лань Чжань замолчал, его взгляд стал отсутствующим, он мысленно прокручивал последние дни, пытаясь найти ту самую недостающую деталь, которая превратила обычную ссору в эту пропасть. И вдруг его глаза медленно расширились. В них мелькнуло сначала недоверие, затем догадка, и, наконец, леденящий ужас. — Нет... — прошептал он, отступая на шаг назад. Его лицо побелело. — Он же не мог... Он не мог этого слышать. Сичэнь нахмурился, наблюдая за переменой в брате. — Что он не мог слышать, Ванцзи? — Я говорил с тобой. В кабинете. Я был... не в себе. Говорил о нём. О том, что он... — он сглотнул, с трудом выговаривая слова — ...что он ведёт себя как капризный, упрямый ребёнок. Что он... моя вечная проблема. В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Сичэнь закрыл глаза на мгновение, на его лице отразилось глубокое сожаление. Он всё понял. — Ты назвал его проблемой — тихо констатировал Сичэнь. Это был не вопрос. — И упрямцем — с горьким самоедством добавил Лань Чжань. Он смотрел на брата с отчаянием. — И сказал, что не понимаю, как можно доверять тому, кто так безрассудно распоряжается своей жизнью. Боже... Сичэнь, неужели он стоял за дверью? Он всё слышал? Всё встало на свои места. Внезапная, ледяная стена. Подавленные капризы. Взгляд, полный не просто обиды, а глубокого предательства. Шуай слышал, как человек, которому он, возможно, начал доверять, разбирал его по косточкам, сводя всю его сложную, ранимую натуру к набору обидных клише. Братья молча смотрели друг на друга, в тишине покоев витал тяжёлый осадок догадки, которая казалась единственно возможной. — Это... объясняет всё — тихо проговорил Сичэнь, ломая молчание. — Его молчание. Его отстранённость. Он не просто обиделся, Ванцзи. Он почувствовал себя преданным. Лань Чжань кивнул, его взгляд был прикован к полу. Он чувствовал себя так, будто его ударили. — Что мне теперь делать? — его голос был беззвучным шёпотом. — Как это исправить? — Сейчас? Ничего — мягко, но твёрдо сказал Сичэнь. — Ты дашь ему время. И пространство. А вечером... мы все пойдём на источники. Лань Чжань почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он был не просто виноват в мимолётной холодности. Он нанёс ему глубокую, унизительную рану. И он даже не подозревал об этом, продолжая удивляться, почему его извинения и ласки не работают. Теперь он понимал. Он извинялся не за тот проступок. если вы дочитали до этих строк, то прошу оставить хотя бы один короткий комментарий. вам не сложно - мне приятно