Ангел в белой одежде

Вернувшись в покои, Шуай, казалось, принёс с собой остатки вечерней расслабленности. Вино развязало ему язык, но не исцелило раны. Он ходил по комнате, его пальцы скользили по столешницам, сдвигая идеально разложенные свитки на пару миллиметров в сторону. Он смотрел на Лань Чжаня оценивающе. — Интересно — начал он с притворной невинностью, останавливаясь перед полкой с ритуальными принадлежностями Лань Чжаня. — А что будет, если я, например, «случайно» разолью тушь на этот древний свиток? Тот, что правее. Сочтут ли это «безрассудством, достойным наказания», или просто «детской шалостью упрямца»? Он повернулся, ожидая взрыва, холодного приговора, чего угодно, что подтвердило бы образ в его голове. Лань Чжань, сидевший за столом, медленно поднял на него взгляд. Его золотые глаза были спокойны, но в их глубине читалось огромное усилие.
— Тогда, мы будем его чистить. Вместе. — тихо и чётко сказал он Шуай фыркнул, но в звуке слышалась досада. Первая провокация не сработала.
— А если я решу, что мне скучно, и начну распевать похабные песни из таверны под твоим окном посреди ночи? Это будет уже «проблемой», с которой нужно что-то делать? — Ты поёшь фальшиво — парировал Лань Чжань, возвращаясь к просмотру документа. — Это будет проблемой для слуха всей округи. Но твоим правом. Шуай замер, сжимая кулаки. Его начинало бесить это спокойствие, эта непробиваемая стена, возведённая на месте ожидаемого шквала. Он подошёл вплотную к столу, упёрся в него ладонями. — А если я буду каждую ночь воровать твои одежды? — его голос звенел, в нём появился странный, почти лихорадочный азарт. — Останешься ли ты тогда в своей комнате, как добродетельный Ханьгуань-цзюнь, или всё же рискнёшь пройтись по коридорам… скажем, в чём мать родила? Лань Чжань смотрел на него, в глубине золотых глаз, сквозь усталость, пробивалась тёплая, беззвучная усмешка. Этот абсурд, эти нелепые, детские попытки вывести его из себя... Они значили лишь одно: Шуай всё ещё здесь. Он не ушёл в глухую оборону, он играл. Играл по-своему, больно и неумело, но играл. — Я воспользуюсь твоим халатом — невозмутимо ответил Лань Чжань. — Тот синий. Он мягче. Шуай фыркнул, но не отступил. Он сделал шаг, обходя стол, сокращая дистанцию.
— А если я переставлю всю мебель в твоём кабинете, пока ты будешь на утреннем совете? Сделаю всё задом наперёд? — Тогда мне придётся привыкать к новому виду — Лань Чжань следил за его движением, его губы дрогнули. — Возможно, он окажется лучше прежнего. Ещё шаг. Теперь между ними оставалось не больше полуметра.
— А если я... — Шуай запнулся, его взгляд выискивал слабое место, — ...научу Сычжуя всем ругательствам, что знаю? Лань Чжань наклонил голову, в глазах вспыхнула такая нежность, что у Шуая перехватило дыхание.
— Тогда Сичэнь проведет для тебя отдельный урок. Для повышения эрудиции. Шуай замер. Все его абсурдные вопросы разбивались об это спокойное, твёрдое, но бесконечно терпеливое принятие. Азарт сменился смятением, облегчением, странной, давящей тяжестью в груди. Он сделал последний шаг, закрыв оставшееся между ними расстояние. Его пальцы дрожали, когда он поднял руку и коснулся щеки Лань Чжаня. Он подошёл вплотную к столу, упёрся в него ладонями. — А если я просто возьму и уйду? — его голос дрогнул, выдав настоящую эмоцию. — Завтра утром. Просто уйду. Что тогда, Лань Чжань? Что ты скажешь? Назови мне это слово! Скажи, что я..! Он не договорил. Он ждал, чтобы Лань Чжань назвал его «проблемой», «беглецом», «неблагодарным». Чтобы крикнул. Чтобы дал ему повод для новой, чистой ненависти. Лань Чжань отложил кисть. Он поднялся и встретился с ним взглядом. Его лицо было бледным, но решительным.
— Тогда — он сделал паузу, выдерживая взгляд — я скажу: «Возвращайся, когда захочешь. Дверь будет открыта». В его голосе не было ни гнева, ни упрёка. Лишь усталое, выстраданное принятие. И это обезоруживало больше любого крика. Он смотрел ему в глаза, ища хоть каплю раздражения, усталости, отторжения. Но находил лишь тихую, бездонную глубину, готовую принять всё, что он ни бросит в неё. Внезапно на его губах появилась кривая, почти безрассудная улыбка. Азарт вернулся, но теперь он приобрёл иной, более опасный оттенок. — А скажи... — Шуай наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось губ Лань Чжаня. — Если я сейчас сяду на твой стол, прямо на твои драгоценные отчёты и поцелую тебя так, что ты забудешь, как пишется собственное имя... это будет считаться вопиющим нарушением правил или... поощряемой инициативой? Лань Чжань не отвёл взгляда. В его золотых глазах, на дне, тлела крошечная искорка чего-то тёплого и почти что насмешливого. — Правила не предусматривают сценариев с твоей инициативой на моём столе. — Он сделал крошечную, почти незаметную паузу. — Это территория, свободная от устава. Прежде чем последние слова окончательно растворились в воздухе, Шуай плавно, почти небрежно мягко присел на край стола, сдвинув локтем несколько аккуратно разложенных свитков. Его бёдра оказались на одном уровне с лицом сидящего Лань Чжаня. Он наклонился, закрыв собой свет лампы и прижался губами к его губам. Его пальцы мягко вцепились в ткань халата на плечах Лань Чжаня находя опору. Он целовал его с тихой, отчаянной нежностью, словно пытался запечатать этим прикосновением всё, что они не решались сказать вслух. Когда Шуай оторвался, его дыхание было тёплым и неровным. 
— Вот видишь — прошептал он, едва слышно. — А ты ведь даже не попытался меня остановить. — Останавливать, имело бы смысл, если бы я этого не хотел. Прежде чем Шуай успел что-то ответить, сильные руки обхватили его за талию и легко приподняли с края стола, усадив к Лань Чжаню на колени. Шуай издал короткий, сдавленный звук, но не сопротивлялся, а лишь вцепился пальцами в его шею. И снова поцеловал его с глубокой жаждой близости. Лань Чжань отвечал ему с той же мерой, его обычно сдержанные движения стали глубже. Одна его рука по-прежнему лежала на талии Шуая, словно опасаясь, что тот исчезнет, а другая поднялась, чтобы коснуться его щеки, большого пальца, который с нежностью провёл по его скуле. Когда губы наконец разомкнулись, Шуай откинулся назад, его веки были тяжёлыми, а взгляд затуманенным. Он смотрел на Лань Чжаня, и по его лицу снова проползла тень обиды, но теперь уже сонной, почти детской. — Всё равно ты... думал плохо обо мне — пробормотал он, его слова слегка заплетались, пока Лань Чжань расстёгивал первый пояс его одежды. — Говорил... что я проблем... — Тсс — тихо остановил его Лань Чжань, его пальцы уже развязывали следующий узел. — И упрям... — Шуай упрямо продолжил, его голос стал тише, пока Лань Чжань снимал с него верхнюю рубаху. — Безрассуд... рассудный... Уголки губ Лань Чжаня дрогнули в едва заметной, тёплой усмешке. Он наклонился, его дыхание коснулось уха Шуая. — Безрассудный — мягко поправил он, помогая ему высвободить руки из рукавов. — Да... вот... — Шуай мотнул головой, его веки уже слипались. — И ещё... капризный... очень... Лань Чжань не сдержал тихого, сдавленного смешка. Звук был низким и тёплым, как мурлыканье крупного зверя. — Ужасно капризный — согласился он, уже снимая с него последние детали одежды. — Просто невыносим. — Ага... — Шуай удовлетворённо, почти уже во сне, прижался щекой к шёлку простыни, когда Лань Чжань укладывал его на подушки. — И сла... сладости ворую... — Мои сладости — Лань Чжань накрыл его одеялом, его рука на мгновение задержалась на его волосах. — Поэтому я и ставлю их на самое видное место. — Хитрый... — прошептал Шуай, и на его запрокинутом лице появилась блаженная, сонная улыбка. Последнее сопротивление наконец покинуло его тело. Лань Чжань ещё мгновение постоял над кроватью, наблюдая, как дыхание Шуая становится глубоким и ровным. Затем его пальцы привычным движением развязали пояс собственного халата. Ткань бесшумно соскользнула на пол. Он лег рядом, стараясь не потревожить сон Шуая. Но едва его тело коснулось постели, Шуай во сне что-то пробормотал, повернулся и буквально накрыл его собой. Тяжёлая нога бесцеремонно перекинулась через его бёдра, а рука впилась в его плечо, прижимая с силой спящего, не осознающего своей мощи. Лань Чжань застыл на мгновение, захваченный врасплох этим внезапным объятием. Затем тихая, беззвучная усмешка тронула его губы. Даже во сне этот человек не оставлял попыток установить контроль, пусть и таким бессознательным образом. Он не стал его отодвигать. Вместо этого его собственная рука легла поверх руки Шуая на его плече, зафиксировав её там. Его ладонь скользнула ниже, обняв его за талию, окончательно запечатывая их в этом причудливом, спутанном объятии. Шуай что-то сонно прошептал ему в грудь, его дыхание было горячим на коже. Лань Чжань не разобрал слов, но в интонации было полное доверие спящего тела. И в этот момент, прижатый к себе этим живым, тёплым, навязчивым грузом, Лань Чжань почувствовал, как последние остатки его собственного беспокойства растворяются. Он прижался губами к макушке Шуая, позволил векам сомкнуться и наконец погрузился в сон. Утром, Лань Чжань лежал с открытыми глазами, наблюдая за первыми лучами солнца, скользившими по стене. Он проснулся уже больше часа назад, но не двигался, боясь нарушить хрупкий покой. Когда Шуай начал шевелиться, он почувствовал, как напряглась каждая его мышца. Шуай медленно открыл глаза. На его лице на несколько секунд отразилось сонное недоумение, затем пришло осознание, он всей тяжестью лежал на Лань Чжане, его нога была перекинута через его бедра, а рука все еще вцеплялась в его плечо. Смущение, острое и почти физическое, заставило резко дёрнуться и откатиться на свою половину кровати. Он сел, спиной к Лань Чжаню, его плечи были напряжены до предела. Воздух в комнате снова стал густым и неловким. — Доброе утро — тихо проговорил Лань Чжань. Его голос был ровным, без намёка на давление или упрёк. Шуай не обернулся, лишь слегка кивнул. Он сделал несколько глубоких вдохов, собираясь с мыслями, прежде чем подняться и направиться к умывальнику. Всё его тело излучало холодную отстранённость, тщательно возведённую стену, за которой пряталось утреннее смущение. Лань Чжань тоже поднялся, но не стал приближаться. Он молча начал заправлять постель, давая Шуаю пространство. Когда Шуай вернулся, его лицо было бесстрастным. Он начал молча собирать свои разбросанные с вечера вещи. — Сегодня в Илине будет рынок — спокойно, как бы между делом, заметил Лань Чжань. — Ты хотел посмотреть на инструменты мастера Лю. — Я помню — коротко бросил Шуай, не глядя на него. Лань Чжань подошёл к столу и взял небольшой, но туго набитый кошелёк.
— Твоя зарплата — он положил его на край стола, рядом с которым стоял Шуай. — За последний месяц. Как лекаря клана. Шуай замер, он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по кошельку, затем перешёл на Лань Чжаня.
— Зарплата? — переспросил он с ледяной усмешкой. — Я что, теперь наёмный работник? — Ты — главный лекарь. — невозмутимо поправил Лань Чжань. — Ты проделал работу. Спас жизни. Восстанавливаешь Сычжуя. Это плата за твой труд. Ты заслужил это. Шуай смотрел то на кошелёк, то на него. В его глазах бушевала внутренняя борьба. Принять это значило признать своё место здесь, как равного и специалиста. Отвергнуть значило упереться в свою обиду и отказаться от этого нового, хрупкого статуса. После раздумий он все же взял кошелёк.
— Я... возможно, задержусь. Не жди меня к обеду. — Хорошо — просто ответил Лань Чжань. Он молча направился к низкому столику, где слуги уже расставили завтрак. На этот раз среди привычных пресных блюд стояла небольшая пиала с густым, тёмным мёдом и тарелка с хрустящими лепёшками, уступая вкусам Шуая. Лань Чжань сел и начал неторопливо есть, не глядя на Шуая, не приглашая его присоединиться, но и не отгораживаясь. Он просто оставлял выбор за ним. Шуай постоял у двери ещё несколько мгновений, затем, сражённый внутренней борьбой между обидой и голодом, коротко шагнул к столу и сел напротив. Он молча налил себе чай и намазал лепёшку мёдом, избегая взгляда Лань Чжаня. Воздух был наполнен лишь звуком чашек и негромким хрустом. Когда Шуай закончил, он отпил последний глоток чая, поставил пиалу на стол и поднялся.
— Я пошёл — бросил он, всё ещё не глядя на Лань Чжаня. — Удачи с инструментами — тихо ответил тот. И на этот раз, когда дверь закрылась, Лань Чжань позволил себе лёгкий, едва заметный выдох. Они позавтракали за одним столом. Шуай принял его молчаливое предложение еды. Это был маленький, но важный шаг вперёд в их хрупком, медленном движении навстречу друг другу.