Ангел в белой одежде

Утро началось с неверного вкуса. Чай, который подали Шуаю с завтраком, горчил горечью зеленого листа и чем-то травянистым, навязчивым. Он поморщился, но допил. Лань Сичэнь, встретивший его утром, заметил его бледность и тень под глазами. — Бессонница? — спросил Сичэнь с мягкой заботой. — Голова чуть гудит. — признался Шуай, потирая висок. — Ничего серьёзного. — В лекарне есть проверенный сбор от головной боли. — предложил Сичэнь. — Я пришлю его тебе. Сбор прислали. Ароматный, горьковатый напиток. Шуай пил его в течение дня маленькими чашками. К обеду тяжесть в голове и правда отступила, сменившись странной, разлитой по телу теплотой и лёгкой сонливостью. Он списал это на усталость. К вечеру тепло сменилось на странную, тугую тяжесть в груди. Ощущение было будто между кожей и мышцами налилась вода, кожа натянулась, стала чувствительной. Он отложил кисть, которую водил по бумаге и осторожно потрогал грудь через ткань халата. Болезненный, распирающий дискомфорт. Он снова списал это на нервы, на последствия стресса, на что угодно, только не на травы. Ночь прошла тревожно. Шуай ворочался, ему было жарко, грудь ныла тупой, нарастающей болью. Он смутно помнил сон, в котором что-то давило на его грудную клетку, не давая дышать. Лань Чжань проснулся первым, как всегда. Первое, что он заметил в тусклом утреннем свете это тёмные пятна на белой спальной рубашке Шуая, в области груди. Они были влажными на ощупь и пахли... сладковато, почти как молоко, но с горьковатой травяной нотой. — Шуай — его голос, обычно такой ровный, прозвучал с непривычной напряжённостью. Он коснулся его плеча. — Проснись. Шуай застонал, открыл глаза. Боль в груди была теперь острой, пульсирующей. — Что? — он попытался сесть, но резкое движение вызвало новый приступ болезненного распирания. Он ахнул, схватившись за грудь. — Твоя рубашка. — Лань Чжань указал на пятна. — Ты... потеешь? Или это что-то ещё? Шуай, всё ещё не понимая, посмотрел вниз. Его взгляд застыл на мокрых, прозрачных пятнах. Пот не пахнет так. Он медленно, с болезненной осторожностью, расстегнул пуговицу на рубашке и отодвинул ткань. Воздух в комнате застыл. Его грудь, обычно плоская и мускулистая, была неестественно полной, набухшей. Кожа натянулась, блестела, ареолы сосков потемнели и увеличились, они выглядели напряжёнными, почти воспалёнными. И из одного соска медленно, против его воли, выступила и скатилась вниз капля белой, густой жидкости. Шуай замер, глядя на это в оцепенении, в котором смешались шок, стыд и животный страх. — Что... что это? — его голос сорвался до шёпота. — Что со мной? Лань Чжань, преодолев первое ошеломление, придвинулся ближе. Его взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. — Ты пил вчера травы. Какие именно? — От... от головной боли... Сичэнь прислал... — Шуай говорил отрывисто, его дыхание участилось от паники. Лань Чжань резко встал и вышел из комнаты. Вернулся он быстро, с небольшим остатком высушенной травы в ладони. Он потер её пальцами, понюхал и его лицо стало каменным. — Это не «Цин мин цзяо». Это «Жу шуй сян». Трава для... стимуляции лактации у родивших женщин. Слова повисли в воздухе, чудовищные и нелепые. Шуай смотрел на свою изменившуюся грудь, и ужас медленно сменялся пониманием, а затем новой острой волной боли. — Всю... всю ночь я её пил... — прошептал он. — Её нельзя было пить больше одного раза. — голос Лань Чжаня был жёстким, но в нём читалась тревога. — Твой организм... отреагировал. Новая волна распирающей боли заставила Шуая сжаться. — Что делать? — его голос дрожал. — Это... это пройдёт? — Пройдёт. — твёрдо сказал Лань Чжань. — Но не само. Молоко нужно убрать. Иначе будет воспаление, мастит. Будет ещё больнее. Шуай закрыл глаза, чувствуя, как горит лицо. Мысль о том, что нужно делать дальше, была невыносимой. — Как? — это был почти беспомощный вопрос. Лань Чжань сел на край кровати. Его движения были медленными, осторожными, но решительными. — Сначала массаж. Чтобы разогнать застой. Потом... — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Потом его нужно сцедить. Иначе не выйдет. Он взял его руку, положил ладонь Шуая на его же собственную набухшую грудь. — Прикоснись. Аккуратно. Шуай вздрогнул от прикосновения даже своей же руки. Боль была острой, жгучей. Он закусил губу, чтобы не закричать. — Не могу... слишком больно... — Тогда я. — сказал Лань Чжань. И в его голосе не было ни смущения, ни похоти. Только холодная, практическая необходимость и безоговорочная готовность разделить с ним даже самое унизительное. Его большие, тёплые ладони легли на его грудь, обходя самые чувствительные соски. Сначала это были просто лёгкие, поглаживающие движения, будто он пытался успокоить испуганное животное. Потом давление стало чуть сильнее, пальцы начали двигаться по определённой схеме от периферии к центру, разминая твёрдые, болезненные уплотнения. Шуай стонал, впиваясь пальцами в простыню, его тело напрягалось от боли и невероятной, абсурдной стыдливости. Но постепенно, под настойчивыми, уверенными движениями, боль начала меняться. Острая, режущая на глубокую, ноющую. А потом в набухшей груди что-то дрогнуло, пошло на убыль. — Теперь. — тихо сказал Лань Чжань, его дыхание тоже стало чуть тяжелее. Он посмотрел на соски, из которых уже сочились капли. — Нужно освободить протоки. Он наклонился. Шуай зажмурился, готовясь к боли, к чему-то ужасному и унизительному. Но боль не пришла. Вместо неё влажное, обволакивающее тепло, мягкое, но неумолимое присасывание. Лань Чжань взял его сосок в рот, как мастер, выполняющий необходимую процедуру. Его движения были методичны: сильное всасывание, пауза, мягкое высвобождение. И с каждым таким движением из тела Шуая вытягивалась тёплая, сладковато-горькая струйка, принося с собой мучительное, щемящее облегчение. Стыд жёг Шуая изнутри ярче любой боли. Он лежал, уставившись в потолок, его пальцы впились в простыню. Он чувствовал каждый момент: как губы Лань Чжаня плотно обхватывают его гиперчувствительную плоть, как язык скользит по нижней стороне соска, направляя молоко. Это было невыносимо интимно. Это было за гранью любого воображения. И тогда Лань Чжань изменил тактику. Видя, что основной застой начал рассасываться, он чуть сильнее втянул сосок, и его зубы легонько сжали его основание. — А-ах! — Шуай выгнулся, корчась от неожиданного, острого ощущения, которое пронзило стыд и боль, ударив прямиком по низу живота. Это не было чистой болью. Это была боль, смешанная с чем-то тёмным, электризующим, заставляющим кровь бежать быстрее. Лань Чжань почувствовал эту судорожную дрожь под своими губами. Он оторвался на секунду, чтобы оценить результат и Шуай увидел его взгляд. Золотые глаза, обычно такие сдержанные, горели сконцентрированным, почти хищным азартом. В них читалось не просто исполнение долга, а увлечённость процессом, властью над этой странной ситуацией и над телом, которое так отчаянно, так постыдно откликалось на его действия. — Терпи. — его голос прозвучал низко и хрипло прямо у влажной кожи. — Осталось немного. Он снова взял его в рот, теперь его движения стали чуть менее методичными, чуть более... жадными. Он не просто отсасывал молоко, он работал с соском, заставляя его выпустить всё до последней капли и Шуай не мог подавить тихие, прерывистые стоны, вырывавшиеся помимо его воли. Казалось, всё его тело превратилось в один оголённый нерв, а центр вселенной сместился в точку, где губы Лань Чжаня встречались с его телом. Наконец, когда левая грудь заметно опала, стала мягче и лишь слабо ныла глубоко внутри, Лань Чжань отпустил сосок с тихим, влажным звуком. Шуай, обессиленный, просто лежал и тяжело дышал, чувствуя, как одна половина его кошмара отступила. Передышка длилась недолго. Лань Чжань даже не вытер губы. Его взгляд тут же переключился на другую, всё ещё тугую и полную грудь. Его рука, свободная до этого момента, поднялась и большим пальцем провела по налитому, тёмному соску, сжала его у основания. — Здесь ещё полная. — изрек он, в его голосе послышалась та самая, знакомая Шуаю твёрдая нота. Нота, не терпящая возражений. Шуай лишь слабо кивнул, не в силах говорить. Стыд всё ещё клокотал где-то внутри, но его уже перекрывала нарастающая, почти гипнотическая покорность и туманное, пугающее любопытство что же будет дальше. Он видел, как взгляд Лань Чжаня снова загорается тем же азартом, когда его пальцы начали подготовительный массаж второй груди и знал, что испытание ещё не закончилось. Более того, оно входило в новую, ещё более смутную и тревожную фазу. Его пальцы знали свою работу. Они не просто терзали переполненную плоть они исследовали её, находили узлы напряжения и плавными, но неумолимыми круговыми движениями разминали их. Шуай закусил губу, подавляя новый стон, когда боль из тупой и распирающей стала острой и локализованной под этим умелым нажимом. Но даже сквозь боль он не мог не заметить, как Лань Чжань следил за его лицом, читая каждую гримасу, каждый вздрагивающий мускул, будто расшифровывая свиток. — Здесь застой. — тихо произнёс Лань Чжань, его голос был низким и сосредоточенным. Его палец замер на особенно твёрдом, болезненном уплотнении сбоку от соска. — Нужно разбить. Будет больно. Шуай лишь кивнул, закрыв глаза. Он был готов ко всему. Но он не был готов к тому, как это сделают. Лань Чжань наклонился снова. Но на этот раз его рот нашёл не сосок, а это самое болезненное место. Его губы плотно обхватили кожу, а язык с силой надавил на уплотнение. И затем зубы. Не нежное покусывание, как раньше, а решительное, контролируемое сжатие, чтобы пробить застой. Острая, жгучая боль пронзила Шуая, заставив его вскрикнуть и дёрнуться, но сильные руки Лань Чжаня тут же прижали его к кровати, не давая отстраниться. Он продолжал работать, язык массировал, зубы создавали давление, пока вдруг под кожей что-то не поддалось с тихим, внутренним щелчком. Тёплая волна молока хлынула в проток, и боль мгновенно сменилась всепоглощающим облегчением, от которого потемнело в глазах. — Видишь? — прошептал Лань Чжань, отрываясь. Его губы и подбородок были влажными. В его глазах горел странный, торжествующий огонёк. — Нужно было только правильно надавить. Он вытер рот тыльной стороной руки и тут же переключился на сосок. Теперь, когда путь был свободен, он действовал с новой, почти жадной интенсивностью. Он отсасывал, опорожнял его, глубоко и основательно, Шуай чувствовал, как с каждым сильным всасыванием не только грудь облегчается, но и по его собственному телу пробегают непрошенные волны чего-то, что было очень далеко от боли. Его собственное дыхание стало прерывистым, в животе заклубилось тёплое, стыдное напряжение. Лань Чжань это видел. Видел, как тело под ним отзывается, как реагирует, несмотря на весь стыд и страх. И это, казалось, подливало масла в огонь его сосредоточенности. Он закончил с правой грудью, отпустив сосок, и его взгляд упал ниже, на простыню, где уже отчётливо вырисовывалась выпуклость, не оставляющая сомнений в состоянии Шуая. Наступила тяжёлая, звонкая пауза. Воздух был густым от запаха молока, пота и напряжения. Лань Чжань медленно выпрямился. Он не выглядел смущённым. Он выглядел... удовлетворённым. И решительным. — Физиологическая реакция. — произнёс он, его голос звучал хрипло, но ровно, как если бы он комментировал симптомы болезни. — От стимуляции такого рода. Её тоже нужно снять. Иначе будет дискомфорт. Это не было вопросом. Это был диагноз и предписание. И в глубине его золотых глаз, всё ещё тёмных от сосредоточенности, плескалось нечто, что говорило: это ещё не конец процедуры.