Ангел в белой одежде

Илин оглушил его в хорошем смысле. Крики торговцев, запахи жареного мяса, пряностей и свежего хлеба. После дисциплины Гусу это был глоток воды. Шуай вдохнул полной грудью и улыбнулся. Мастерская Лю оказалась потрясающим местом. Сам мастер молча протянул ему отремонтированный стетоскоп. Шуай, затаив дыхание, приложил его к запястью и услышал идеальный, чистый звук собственного пульса. Работало! — Блестяще! — вырвалось у него. — Мастер Лю, вы волшебник! Мастер хмыкнул, довольный, и вспомнив, отошел и вернулся с лаковой шкатулкой. — Для Ханьгуань-цзюня. Передашь. Скажешь, Лю выполнил. Шкатулка была красивой и закрытой на хитрый замочек. Шуай потряс её. Любопытно, что там. Но сейчас это не важно. Он деловито сунул её в сумку. Потом пошел на рынок. Он с упоением тратил свои деньги на плотную бумагу, качественный уголь, пару новых кистей и даже небольшой набор резцов, вдруг пригодится. Ощущение было волшебным: он мог купить всё, что хотел. Спустя несколько часов, горло пересохло от пыли и впечатлений и он зашел в шумную чайную «У Старого Клена», привлеченную ароматом жареных каштанов и смехом. Заказал крепкого чаю и сел у окна, с наслаждением наблюдая за суетой улицы. Он чувствовал прилив легкой уверенности. Мир был огромен, и в нем было место и для него. — Одиноко сидеть с таким довольным лицом. — раздался рядом молодой, звонкий голос, полный непринужденного любопытства. Шуай поднял взгляд. Напротив, не дожидаясь приглашения, уже сидел парень. Черные волосы, выбивающаяся непослушная челка. И яркие, чуть раскосые, цвета спелой вишни глаза. Красные. Не воспаленные, а именно такие, от природы. Он улыбался, и в этой улыбке обнажались острые, почти хищные клыки. В руке он небрежно вертел палочку с нанизанной на нее конфеткой. — Не особо. — ответил Шуай. Дерзость незнакомца казалась освежающей после этикетов Гусу. — Просто наслаждаюсь видом. — Вид так себе. — парировал парень, откусывая кусочек конфеты. — А вот вы интереснее. Пахнете ветром, металлом и… о, лекарствами! Вы лекарь? — Что-то вроде того. — улыбнулся Шуай, позволяя себе расслабиться. Было приятно говорить с кем-то, кто не смотрел на него как на проблему или диковинку. — Здорово! — глаза незнакомца вспыхнули искренним интересом. — А я обожаю химию. И алхимию. И всё, что шипит, взрывается или меняет цвет. — Он протянул Шуаю свою палочку со второй, нетронутой конфеткой. — Вот, попробуйте. Моего собственного изготовления. Мед, перец чили и кое-что для остроты восприятия. Не отравитесь, честное слово. Шуай, чей научный интерес перевесил осторожность, взял конфету. Она пахла пряно и соблазнительно. Он откусил. Сначала сладость, затем волна тепла от перца, и наконец едва уловимый, горьковато-пряный оттенок, от которого слегка зашумело в голове. Непривычно, но… приятно. — Недурно. — оценил он. — Хитрый состав. Стимулирует слюноотделение и слегка тонизирует. — Видите! — парень обрадовался, как ребенок. — Вы сразу поняли! Меня зовут Сюэ Ян. А вас? — Цзян — сказал Шуай и, после секундной паузы, добавил с легким вызовом: — Цзян Сяо Шуай. — Цзян Сяо Шуай. — повторил Сюэ Ян, смакуя звучание. — Значит, вы новенький в наших краях? Издалека? — Можно и так сказать — уклончиво ответил Шуай, но Сюэ Ян лишь кивнул, не настаивая. — Я так и думал. У вас взгляд… другой. Не замыленный. — Он внезапно наклонился через стол, понизив голос до шепота, хотя его глаза смеялись. — Слушайте, а вы случайно не знаете, как очистить настойку белены так, чтобы убрать судороги, но оставить галлюцинации? Я что-то застрял. Вопрос был настолько неожиданным и технически специфичным, что Шуай фыркнул от изумления. — Судороги дает алкалоид «А», галлюцинации алкалоид «Б» — почти машинально ответил он. — Их точки кипения разные. Нужно не очищать, а фракционно перегонять при строгом контроле температуры. Иначе либо все пропадет, либо отравишься. Сюэ Ян замер, его красные глаза расширились в неподдельном, почти благоговейном восхищении. — Боже… Вы гений! — воскликнул он. — Я неделю бился! Все местные знахари крестились и плевались! — Он порылся в складках своего пестрого, дорогого халата и вытащил оттуда маленький шелковый мешочек. — Вот. Это вам. Не рецепт даже, а… ключ. Там список трав, которые в Гусу считают «нечистыми» или бесполезными. А на самом деле… у них очень интересные свойства. Для снов, например. Или для бодрствования. В зависимости от дозировки. Шуай взял мешочек. Он чувствовал легкую настороженность, парень явно был странным и, вероятно, опасным. Но в его дерзости, в его неуемном любопытстве к запретному, было что-то невероятно заразительное. Они говорили на одном языке, языке тех, кого правила раздражают, а тайны манят. — Спасибо. — сказал Шуай искренне. — Это… неожиданно полезно. — Взаимно! — Сюэ Ян вскочил, будто его выстрелили. — Мне уже пора, меня в трех местах ждут, а я, как всегда, засиделся. Было приятно, Цзян Сяо Шуай! Надеюсь, вас там, в вашей белоснежной башне, не заштукатурят окончательно! — И, бросив эту странную прощальную фразу, он растворился в толпе, оставив после себя легкий запах серы, пряностей и ощущение, будто только что прокатился на урагане. Шуай сидел, медленно доедая конфету и улыбался. День удался. Более чем. Возвращение в Облачные Глубины было окрашено в теплые тона. Сумка с инструментами покачивалась на плече, а внутри у Шуая все пело от профессиональной радости. Ему не терпелось проверить отремонтированный стетоскоп в действии, на настоящем пациенте, а не на собственном запястье. Он свернул в сторону лекарни, как вдруг в конце галереи увидел знакомую стройную фигуру в белом. Лань Сичэнь что-то тихо обсуждал с двумя младшими учениками. Идеальный кандидат — пронеслось в голове Шуая. Спокойный, здоровый, не станет паниковать. — Лань Сичэнь! — окликнул он, еще не дойдя и помахал рукой. — Вы именно тот, кто мне нужен! Сичэнь обернулся, его мягкое лицо озарила улыбка. Он что-то шепнул ученикам и те с поклоном удалились. — Господин Цзян, вы вернулись. И, кажется, с добычей — он кивнул на сумку. — Именно! — Шуай, не скрывая энтузиазма, вытащил стетоскоп. — Инструмент починили. Но теория теорией, а нужны полевые испытания. Разрешите? — С удовольствием.  В лекарьне, Сичэнь без тени смущения распахнул свой халат, обнажив тонкую белую рубаху.  — Я к вашим услугам. Шуай приложил головку к его спине.  — Дышите ровно. Глубокий вдох. И выдох. В наступившей тишине был слышен лишь шелест их одежд и четкий, чистый звук дыхания Сичэня в трубках стетоскопа. Ни хрипов, ни шумов. Идеальные легкие здорового, тренированного человека, который не курит, не пьет и, вероятно, медитирует на рассвете. — Фантастика — прошептал Шуай больше для себя, перемещая головку. — Абсолютно чисто. Сердце... — Он перевел стетоскоп вперед, попросив Сичэня задержать дыхание. Ровный, сильный стук. — Идеально. Пульс шестьдесят, не больше. Вы либо святой, либо очень скучный человек, Лань Сичэнь. Тот тихо рассмеялся, не двигаясь с места.  — Боюсь, скорее второе. Но я рад, что могу послужить науке. В этот момент Шуай почувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Он поднял глаза и встретился взглядом с Лань Чжанем, стоявшим в арке. Тот замер, его лицо было непроницаемым. Но Шуай, уже научившийся читать мельчайшие оттенки в его каменном лице, уловил мгновенную вспышку в золотых глазах. Ревность. Прежде чем Шуай успел еще что-либо понять или среагировать, что-то в лице Лань Чжаня изменилось. Напряжение в уголках губ смягчилось. Суровый блеск в глазах потух, сменившись чем-то глубже, теплее и печальнее. Он смотрел на Шуая, сияющего, увлеченного своим делом, жестикулирующего свободной рукой, объясняющего Сичэню что-то про диафрагмальное дыхание. И в этом взгляде уже не было ревности. Было умиление. Тихое, безмолвное, бесконечно нежное. Он видел его счастливым. Настоящим. И, возможно, впервые понимал, что этот свет в нем зажигает не он, а дело, свобода, самореализация. Это осознание было горьким и сладким одновременно. Лань Чжань не вмешался. Он просто еще мгновение постоял, наблюдая, как два важных для него человека смеются над какой-то шуткой Шуая, а затем бесшумно развернулся и исчез, оставив их вдвоем. Шуай на секунду застыл, все еще чувствуя призрак взгляда на своей коже. Сердце сжалось от странной, пронзительной боли. Но Сичэнь мягко кашлянул, возвращая его к реальности. — Кажется, инструмент работает безупречно, господин Цзян. Поздравляю. — Да... да, работает — ответил Шуай, убирая стетоскоп.  Покои были залиты мягким светом вечерних свечей, когда Шуай вернулся. Воздух пах сандалом и свежевыглаженным бельем. Лань Чжань сидел за низким столиком, погруженный в чтение свитка, но Шуай заметил, как его пальцы слегка замерли на бумаге при звуке открывающейся двери. — Я вернулся — объявил Шуай, снимая куртку и с наслаждением потягиваясь. Весь день на ногах, но усталость была приятной и насыщенной. — Ммм. — отозвался Лань Чжань, не поднимая глаз. Но это был внимательный, ожидающий звук. Шуай, все еще под впечатлением от удачного дня, сбросил сумку и устроился напротив. — Представляешь, мастер Лю гений! — начал он, не скрывая энтузиазма. — Не только починил, но и улучшил крепление. И чертежи мои похвалил, сказал, редкая точность. — Он вытащил стетоскоп, как бы демонстрируя, но больше для себя, погладил блестящий металл. Лань Чжань медленно отложил свиток в сторону, отодвинув его от себя. Его золотые глаза были теперь прикованы к Шуаю, внимательные, но с привычной сдержанной глубиной. — Это хорошо — произнес он тихо. — А еще — Шуай оживился, вспомнив — он дал мне для тебя шкатулку. Велел передать. — Он полез в сумку и вытащил лаковую коробочку, поставив ее на стол между ними. — Говорит: «Скажи, Лю выполнил». Что там внутри? — Он смотрел на Лань Чжаня с откровенным любопытством, надеясь, что тот откроет её сейчас, поделится этой маленькой тайной. Лань Чжань взял шкатулку. Его длинные пальцы провели по массиву, нащупали секретный замок. Он посмотрел на нее, потом на Шуая. В его глазах мелькнуло что-то сложное. — Позже — сказал он просто и убрал шкатулку в ящик стола, где лежали его личные печати. Звук закрывающегося ящика прозвучал мягко, но окончательно. Шуай почувствовал легкий укол разочарования, но тут же отогнал его. Ладно, не хочет показывать его право. Важно, что он слушает. — А в чайной я вообще интересного типа повстречал — продолжил Шуай, отхлебывая чай, который Лань Чжань молча налил ему, пока тот говорил. — Молодой парень, но в алхимии, кажется, шарит. Конфетку дал попробовать, с перцем. Поговорили о составах... — Как зовут? — спросил Лань Чжань. Его голос был ровным, но вопрос прозвучал не из вежливости. Была в нем легкая, едва уловимая напряженность. — Сюэ Ян. — ответил Шуай, и сразу увидел, как в глазах Лань Чжаня что-то затвердело. Всего на мгновение, но этого было достаточно. — Знакомый? Лань Чжань на секунду задумался, его взгляд стал отстраненным, аналитическим. — Известен в округе — произнес он наконец, тщательно подбирая слова. — Одарен, но... неразборчив в методах. Его «алхимия» часто граничит с запретным. С ним стоит быть осторожнее. Не «не общайся с ним». Не «я запрещаю». «Будь осторожнее». Это был совет, а не приказ. Шуай кивнул, чувствуя странное облегчение от этой сдержанности. Он и сам чувствовал, что Сюэ Ян сомнительный персонаж, хоть и интересный. Весь вечер Лань Чжань был внимателен. Он слушал, кивал, задавал короткие, точные вопросы о мастерской, о рынке, о новых покупках. Он следил, чтобы чашка Шуая не пустовала, поправил подушку, когда та сползла. Он был здесь, полностью присутствующий. Но он не приблизился. Не коснулся его руки, поправляя рукав. Не поймал его взгляд той особой, тёплой улыбкой, которая была только для него. Между ними оставалось метр-полтора пространства, наполненного вниманием, заботой и добровольной дистанцией. Вечером, Лань Чжань, как всегда, методичен. Он начинает готовиться ко сну, снимая пояс, затем верхнюю одежду. Шуай, сидя на кровати и якобы разглядывая купленную книгу, наблюдает краем глаза за каждым движением Лань Чжана. Обнажением запястья, шеи, ключиц, снятием верхнего халата, остаётся тонкая белая рубаха, обрисовывающая плечи и спину. Шуай чувствует, как знакомый жар разливается по низу живота. Это глупо, это животно, но он надеется. Может, вежливая дистанция даст трещину? Может, он обернётся, увидит этот взгляд и... Спросит? Приблизится? Но Лань Чжань не оборачивается. Он аккуратно складывает каждую вещь, вешает халат. Потом гасит лишние свечи, оставляя одну. В полумраке его фигура кажется ещё более скульптурной и недоступной. Он подходит к кровати, и Шуай замирает, сердце колотится где-то в горле. Лань Чжань лишь поправляет свою половину одеяла, ложится на спину и, глядя в потолок, говорит ровным голосом: — Спокойной ночи. Все. Всё кончено. Два слова, произнесённые с интонацией отчёта, добивают последние искры надежды. Шуай кивает в пустоту, не в силах вымолвить ответ. Но сдаваться он не собирается. Через несколько минут притворного успокоения, Шуай, уже лежа в постели, решается на хитрость. Он специально поворачивается на бок, отворачиваясь к стене, и делает это так, чтобы его тонкая ночная рубаха задралась, обнажив узкую полоску кожи на пояснице и острый выступ тазобедренной кости. Он знает, какой это чувствительный для Лань Чжаня вид, тот всегда целовал именно эту косточку, впивался в неё губами, когда страсть захлёстывала с головой. Шуай притворяется спящим, но дыхание делает намеренно неровным, чуть срывающимся, на грани вздоха. Он чувствует, как матрас едва заметно качнулся рядом. Лань Чжань перевернулся на бок, лицом к нему. Шуай замирает, надежда вспыхивает с новой силой. Он чувствует на своей спине тяжесть взгляда, почти физическое тепло. Воздух между ними становится густым и сладким от напряжения. Шуай мысленно считает секунды. Раз... два... вот сейчас... сейчас он не выдержит... протянет руку... Но прикосновения нет. Лань Чжань. Едва он лёг и закрыл глаза, его все органы чувств уже были прикованы к тому, кто лежал в сантиметре от него. Каждый шорох ткани, каждый сбившийся вдох бил по нервам, как молот. А потот целенаправленное, медленное движение. Или ему только кажется? Нет. Шуай поворачивается и свет, падающий из окна, выхватывает из-под края рубахи полоску кожи. Бледную, гладкую, ту самую, что он помнил на вкус. Не делай этого. Приказ самому себе прозвучал в голове резко и ясно. Не смотри. Но он уже смотрел. Его взгляд, будто пригвождённый, скользнул по изгибу поясницы, задержался на выступающей тазовой кости. Память вспыхнула ярче любого костра: его губы на этой косточке, её вкус, её форма под языком, тихий стон Шуая, когда он покусывал это место, заставляя всё его тело извиваться. Кровь ударила в виски, потекла гуще и горячее, мгновенно наполнив низ живота тяжелым, знакомым желанием. Он это специально. Разум пытался кричать сквозь нарастающий гул в крови. Это проверка. Провокация. Он ждёт, чтобы ты сорвался. Ему нужно доказательство, что ты всё ещё не владеешь собой. Что его тело для тебя всё ещё неотразимый магнит, перед которым все принципы рассыпаются. Он почувствовал, как его собственная рука непроизвольно дёрнулась, пальцы сжались, готовые коснуться, провести, впиться. Каждая клетка его существа рвалась вперёд, чтобы придавить этого безумного, дерзкого парня к матрасу и доказать ему всё без слов. Доказать, кто здесь на самом деле не может устоять. И в этот момент он увидел или ему показалось, лёгкую, почти насмешливую улыбку, тенью скользнувшую по профилю Шуая в полумраке. Это было как удар хлыстом. Гордость, холодная и острая, пронзила желание. Нет. Он не даст ему этой победы. Не позволит свести всё к животному влечению, которое Шуай же и назовёт потом «контролем», «попыткой заткнуть проблему». Если он сейчас протянет руку, утром между ними снова будет пропасть, вырытая его же слабостью. Сила воли, выкованная годами дисциплины, сжалась внутри него в раскалённый шар. Он медленно, с нечеловеческим усилием, отвел взгляд от соблазнительной кожи. Сделал глубокий, беззвучный вдох, выдыхая вместе с воздухом это пожирающее желание. И затем, движением, которое стоило ему больше, чем любая битва, перевернулся на другой бок, подставив Шуаю спину. Физическая боль от воздержания была ничтожна по сравнению с леденящим страхом в груди. А что если он поймёт это отступление как окончательное отвержение? Что если он… уйдёт? Но и это был риск, на который он был сейчас обречен пойти. Лучше быть покинутым за холодность, чем за то, что снова не смог уважать его границы. За то, что снова увидел в нём только тело, а не кричащую из этого тела боль. Его собственный кулак сжался на подушке так, что костяшки побелели, впиваясь в ткань, чтобы заменить одно напряжение другим. Он слушал каждое движение за своей спиной. Ждал. И когда наконец услышал тихие шаги, направляющиеся в уборную, его сердце упало, разбиваясь о ледяное дно отчаяния. Он проиграл этот раунд. Даже проявив сверхчеловеческий контроль, он всё равно проиграл. Потому что проигрыш был заложен в самой сути их войны: чтобы выиграть доверие, ему приходилось причинять боль. И себе, и ему. И конца этому не было видно Шуай. Вместо этого раздаётся тихий, очень контролируемый, почти беззвучный выдох. И затем Лань Чжань медленно переворачивается на другой бок, отворачиваясь к самому краю кровати. Он не просто отвергает намёк. Он демонстративно убирает даже возможность случайного касания, даже визуального контакта с обнажённой кожей. Надежда в Шуае лопается, и её осколки вонзаются куда-то глубоко внутрь, вызывая приступ тошноты от унижения. Возбуждение, ещё секунду назад такое настойчивое, сменяется ледяной волной стыда. Он лежит неподвижно, чувствуя, как его собственная кожа, выставленная напоказ, теперь кажется пошлой и жалкой. Он тихо, чтобы не выдавать дрожь, стягивает рубаху, закрываясь, но возбуждение внизу живота никуда не делось. Он ждёт. Дыхание Лань Чжаня ровное, но слишком осознанно ровное, чтобы быть сном. Тишина стала физически давить. Наконец, Шуай не выдерживает. Он встаёт, движения его резкие, полные подавленной ярости. Он не смотрит на неподвижную спину Лань Чжаня и идёт в смежную комнату для умывания, притворно шаркая ногами, как будто просто по нужде. Дверь закрывается с тихим щелчком. Здесь, в крошечном помещении, пахнущем деревянной смолой и влажным полотенцем, его наконец накрывает волна. Он прислоняется горящим лбом к прохладной стене, его плечи судорожно вздрагивают. Одной рукой он яростно, почти со злобой, дёргает шнур на брюках, освобождая свой напряжённый, уже почти болезненный член. Вот, смотри, что ты со мной делаешь — ядовито проносится в его голове, пока он начинает грубо, без всякой ласки, работать кулаком. Ты доволен? Ты добился своего? Загнал меня в туалет, чтобы я тут, как пацан в сортире, изнывал по тебе? Каждое движение было оскорбительно знакомо, каждый стон, который он глушил, прикусив губу предательским. Он представлял его руки. Его рот. Его вес, прижимающий его к матрасу. И тут же мысль, острая как бритва: А он сейчас лежит и слышит. Слышит каждый шорох. И знает. И ничего не делает. Ему плевать. Это был акт самоуничтожения. Он кусал костяшку большого пальца, чтобы не издать звук, чтобы боль заглушила унижение. Он кончил быстро, с судорожным, заглушённым в локоть стоном, больше похожим на рыдание от бессилия. Тёплая жидкость забрызгала стену и его пальцы. Оргазм не принёс облегчения, лишь пустоту, липкий стыд и самоотвращение. «Проблема» — едко подумал он, вытирая руку о влажное полотенце. — «Капризный, избалованный... и теперь ещё и немощный. Не могу даже справиться с собственным телом без тебя». Он умылся ледяной водой, долго, до онемения пальцев, пытаясь смыть с себя и физические следы, и это гнетущее чувство. Возвращался в постель он ледяным и пустым внутри, с выжженной душой. Лань Чжань лежал в той же позе, отвернувшись. Но в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, Шуай теперь заметил деталь, которую пропустил раньше: кулак Лань Чжаня, лежащий на подушке у его лица, был сжат так, что костяшки побелели. Он не спал. Он просто выдерживал свою линию. И цена этого выдерживания была написана на его собственном, стиснутом до боли теле.