Ангел в белой одежде

Утро после той ночи началось с ощущения, будто Шуай проглотил битое стекло. Он открыл глаза, обнаружив себя на краю кровати и сразу вспомнил свой жалкий трюк с обнажённой кожей, ледяной поворот спины Лань Чжаня, позор в уборной. Стыд накатил новой, тошной волной. На другой стороне кровати уже никого не было. Лань Чжань стоял у окна, затянутого утренним туманом, безупречный в своём голубом халате. Казалось, даже складки на ткани подчинялись его железной воле. — Проснулся. Завтрак подан. Шуай молча поднялся, не решаясь даже взглянуть в его сторону. За столом их ждала привычная картина: рис, овощи, чай. Но рядом с его пиалой стояла маленькая фарфоровая чашечка с густым, тёмным мёдом. Шуай уставился на неё, как на неразгаданную головоломку. — Зачем? — хрипло спросил он. — Ты ешь его быстрее, чем всё остальное. Эффективнее. — ответил Лань Чжань, отламывая кусочек пресной лепёшки. Эффективнее. Не «потому что ты любишь», а «потому что это логично». Шуай фыркнул про себя, но ложка сама потянулась к мёду. Проклятая правда. Они ели в тишине, нарушаемой лишь звоном фарфора. Шуай чувствовал на себе его оценивающий взгляд, как будто он был интересным, но сложным механизмом, который перестал работать по понятной схеме. — Бумага, которую ты искал вчера, в нижнем ящике. Под альбомом. — внезапно произнёс Лань Чжань, отхлебнув чаю. Шуай вздрогнул. — Откуда ты... — Я видел, как ты её туда убрал, чтобы не помять. После ужина пару дней назад. — пояснил он, как будто речь шла о расположении войск на карте. — Логично предположить, что искать ты будешь там же, где оставил. Это было ошеломляюще. Он не просто запомнил. Он проанализировал и спрогнозировал. Его забота не имела ничего общего с нежностью, это была чистая, безэмоциональная операционная эффективность. И почему-то от этой мысли в груди Шуая защемило ещё больнее, чем от открытой ненависти. Холодная война объявила себя в тот же день. Лань Чжань был рядом. Безупречно вежливый, абсолютно предсказуемый и совершенно недосягаемый. Первый выпад Шуай совершил за обедом. По старой, глупой привычке он потянулся взять кусочек маринованной редьки с его тарелки. Раньше Лань Чжань лишь приподнимал бровь, но позволял. Теперь же его палочки встретили руку Шуая в воздухе. Аккуратно перехватили кусок и переложили в его пиалу. — Гигиеничнее — сказал Лань Чжань всё тем же ровным тоном. Шуай почувствовал, как горит лицо. Он сам превратил их близость в проблему, и теперь Лань Чжань решал её единственным известным ему способом - вводя новые правила. Безупречные, стерильные и убийственные. На следующий день Шуай, проходя мимо него в дверях, «случайно» задел его плечом. Раньше это почти наверняка закончилось бы тем, что его прижали бы к косяку и прикусили губу за дерзость. Теперь Лань Чжань просто отступил на шаг, давая пройти. — После тебя — прозвучало у него за спиной. После тебя. Вежливость как оружие массового поражения. Шуай прошёл, стиснув зубы. Его собственная провокация обернулась против него, подчёркивая ту самую дистанцию, на которую он так жаловался. К третьему дню Шуай начал сходить с ума. Отсутствие привычных прикосновений, взглядов, даже вспышек раздражения это была пытка тишиной. Его тело, избалованное вниманием, бунтовало. Он становился капризным, как изголодавшийся кот. — В этой комнате пахнет плесенью! — заявил он вечером, бросая на пол подушку. Лань Чжань, не отрываясь от документа, кивнул. — Возможно. Завтра проверят вентиляцию. — Чай слишком горький! — Следующую порцию заварю слабее. — Мне скучно! На это Лань Чжань наконец поднял на него взгляд. В его золотых глазах не было ни раздражения, ни усталости. Лишь спокойное, непробиваемое понимание игры. — В Илине ты купил книгу. Детективные истории. Можешь почитать. Он всё видел. Всё помнил. И использовал это не для сближения, а для поддержания идеального, невыносимого нейтралитета. Кульминация наступила в тот самый вечер. Лань Чжань, словно готовя поле для решающей битвы, распорядился не растапливать печь. В комнате было прохладно, по-зимнему свежо. Шуай, найдя на дне сумки тот самый потрёпанный сборник, укутался в самый толстый плед и погрузился в чтение. На время мир сузился до страниц, где злодей вот-вот будет разоблачён. Он так увлёкся, что вздрогнул, когда раздался знакомый ровный голос: — Поздно. Час отбоя. Шуай даже не оторвался от книги. — Ещё пять минут! — буркнул он, листая страницу. — Очень интересно! Сейчас всё раскроется! Он ждал приказа, окрика, привычного давления. Вместо этого услышал тихие шаги. Лань Чжань подошёл к столу, налил из термоса чаю в его чашку и лёг на кровать. Он дочитал последние абзацы, чувствуя, как сердце колотится уже не от детектива. Закрыл книгу. Отложил. Подошёл к кровати. Лань Чжань лежал неподвижно, его профиль был резок в тусклом свете одиночной свечи. Шуай сбросил плед, устроился под одеяло. Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Он повернулся на бок, лицом к нему и позволил себе тот самый беззащитный, молящий, полный немого вопроса взгляд. — Холодно… — выдохнул он. Лань Чжань не повернул головы. Он продолжал смотреть в потолок и его следующий удар был рассчитан безупречно. — Можешь взять второе одеяло. Из шкафа. Фраза, отработанная до автоматизма за эти дни. Универсальный ответ на любую его попытку приблизиться. Шуаю показалось, что сердце у него просто остановится. В глазах тут же навернулись горячие, предательские слёзы. Он закусил губу, резко развернулся и потянулся к краю кровати, где валялся плед. Ладно. Хорошо. Он понял. Всё кончено. И в тот миг, когда его пальцы вцепились в шерстяную ткань, сильная и тёплая рука обхватила его запястье. Нежно, но так, что не вырваться. Лань Чжань перевернулся. В полумраке его глаза горел раскалённым золотом, в них бушевала буря, которую он так тщательно сдерживал все эти дни. Он потянул Шуая к себе, крепко, по-настоящему обнял, прижав к груди так, что тому перехватило дыхание. — Хватит. — прошептал Лань Чжань, и его голос наконец-то сорвался, стал низким, хриплым от напряжения. Он не отпускал его запястье, эта хватка была удерживающей, как якорь. — Хватит этой игры. Не хочешь поговорить начистоту? Шуай попытался вырваться, но это было чистое инстинктивное движение. Силы не хватило. Да и желания, если быть честным. — О чём?! — его голос прозвучал сдавленно, полный слёз и ярости. — О чём нам говорить? О том, как ты мастерски делаешь вид, что я не существую? О твоём «в шкафу есть второе одеяло»? Универсальное решение для всей моей надоевшей тебе наглости! — Шуай… — Нет, ты слушай! — он выпрямился в его объятиях, пытаясь отодвинуться, чтобы видеть его лицо. Слёзы текли по щекам, но он уже не пытался их скрыть. — Ты меня терпишь, да? Я это понимаю! Сначала была благодарность за Сычжуя, потом… потом привычка, инерция. А теперь я просто обуза, которая ещё и капризничает! Ты устал от меня! Устал от моих «проблем», от моих «капризов», от того, что я вечно всё порчу своим «безрассудством»! Так и скажи прямо! Не надо этих… этих холодных церемоний и вежливых отстранений! Лань Чжань смотрел на него, не перебивая, позволяя выплеснуться всей этой боли. Его лицо было напряжённым, но в глазах не было отторжения. Была глубокая, усталая концентрация. Когда Шуай выдохся, обмякнув, Лань Чжань мягко, но настойчиво притянул его обратно, не дав отдалиться. — Да — тихо сказал он, и его губы коснулись влажной кожи виска Шуая. — Ты капризный. Шуай вздрогнул, ожидая чего угодно, но не этого прямого согласия. — Ты избалованный. — продолжил Лань Чжань, его голос был приглушённым, слова ложились прямо в его волосы. Он начал медленно, почти гипнотически, гладить его спину открытой ладонью, согревая кожу сквозь тонкую ткань. — Ты безрассудный. Ты воруешь мои сладости, хотя я всегда оставляю их на самом видном месте специально. Ты нарушаешь мой покой, мой распорядок, все мои правила. Ты заставляешь меня совершать идиотские, нелогичные поступки. Например, стоять и смотреть, как ты уходишь, когда всё во мне кричит, чтобы я приковал тебя к себе намертво. Шуай замер, дыхание спёрло. Ладонь Лань Чжаня скользнула к его шее, большие пальцы нежно погладили линию челюсти, заставляя его поднять голову. Золотые глаза были так близко, что в них можно было утонуть. — И да. — прошептал Лань Чжань, и теперь его губы были в сантиметре от его губ. — Ты моя проблема. Самая сложная, самая мучительная, самая прекрасная проблема. И она абсолютно добровольная. Он закрыл последнюю дистанцию и поцеловал его. Это было медленное, глубокое, успокаивающее погружение. Когда он оторвался, дыхание Шуая полностью сбилось. — Я не терплю тебя, глупец — Лань Чжань говорил тихо, целуя уголки его губ, скулу, веко, смахивая языком солёные следы слёз. — Я выбираю тебя. Каждый день. Выбираю твои капризы, потому что они значат, что ты ещё чувствуешь, что борешься. Выбираю твоё безрассудство, потому что оно напоминает мне, что такое жить по-настоящему, а не по уставу. Выбираю даже ту боль, которую ты мне причиняешь, потому что даже она лучше той пустоты, что была до тебя. Он снова поцеловал его, глубже, и Шуай наконец ответил, вцепившись в его халат, как утопающий. — А «второе одеяло»… — Лань Чжань оторвался, чтобы перевести дух, прижимая его лоб к своему. — Это была не попытка оттолкнуть. Это была попытка… не съесть тебя живьём. Потому что когда ты говоришь «холодно», а сам смотришь на меня такими глазами… — он сдавленно вздохнул, — …единственное, о чём я могу думать, это о том, как бы согреть тебя самым прямым и абсолютно «неправильным» с точки зрения нашей войны способом. А ты этого не хотел. Ты ясно дал понять, что такие мои «решения» тебя унижают. Поэтому я и предложил одеяло. Самый безопасный для тебя вариант. Самый мучительный для меня. Шуай смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых горел медленно разгорающийся огонь понимания. Всё было с ног на голову. Всё, что он воспринимал как отвержение, было отчаянной попыткой уважать его границы. — Так значит… ты не устал? — прошептал он, неуверенно касаясь его щеки. Лань Чжань поймал его руку и прижал ладонь к своим губам. — Устал. Ужасно устал. Но не от тебя. Я устал от страха. От страха сделать что-то не так и снова увидеть в твоих глазах ту боль, что была после того разговора. Устал от того, что не могу найти правильных слов. Поэтому я молчал. И делал то, что умею: обеспечивал, решал проблемы, создавал пространство. Даже если это пространство… стало слишком холодным. Он снова поцеловал его, и в этот раз поцелуй был полон той самой, долгожданной нежности, смешанной с голодом дней воздержания. — И если завтра твои капризы, твоё ворчание и твоё безрассудство вдруг исчезнут — прошептал Лань Чжань ему в губы, — Я пойду искать тебя по всему свету. Чтобы вернуть. Потому что без своей «проблемы»… я умру от скуки в собственной безупречной, тихой и совершенно мёртвой жизни. Ты мне нужен. Весь. Со всеми твоими острыми углами и неудобными краями. Понимаешь? Шуай обвил его шею руками, прижался всем телом и кивнул, спрятав лицо у него на плече. Потому что слова были уже не нужны. Всё было сказано. Всё было услышано. Война закончилась. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь их синхронным дыханием, наконец-то воцарился хрупкий, долгожданный мир. Лань Чжань не отпускал его, а Шуай больше не пытался вырваться.  — Значит… — Шуай начал неуверенно, его губы коснулись кожи на шее Ланя Чжаня. — Значит, когда я дразнил тебя… ты просто сдерживался? — До боли. — честно выдохнул Лань Чжань, и его руки скользнули под рубаху Шуая, большие ладони впервые за дни коснулись обнажённой спины. Шуай вздрогнул всем телом, из его горла вырвался тихий, непроизвольный стон. — Каждый раз. Каждый твой взгляд, каждый намеренный изгиб… это было пыткой. — Хорошая пытка? — Шуай прошептал уже с лёгкой, зарождающейся дерзостью, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть ему в глаза. Лань Чжань ответил не словами. Он поймал его взгляд и медленно, неотрывно глядя в глаза, закрыл расстояние между их губами. Это был уже другой поцелуй. Глубокий, влажный, полный того самого голода, который он так долго сдерживал. Шуай ответил сразу, позволив языку исследовать рот, отдаваясь волне нарастающего желания. Лань Чжань перевернул его на спину, не разрывая поцелуя и оказался сверху, опершись на локти по бокам от его головы. Его вес, привычный и желанный, придавил Шуая к матрасу и тот застонал уже громче, выгнувшись навстречу. Казалось, каждая клетка его кожи, изголодавшаяся по этим прикосновениям, взрывалась крошечной сверхновой. — Лань… — простонал Шуай, когда тот оторвался, чтобы перевести дыхание, тут же принялся целовать и покусывать его шею, спускаясь к ключице. — Ммм — был единственный ответ, похожий на рык где-то в его груди. Рука Лань Чжаня, тяжёлая и тёплая, скользнула с его бока на бедро, ладонью обхватывая изгиб, а затем поднялась выше, чтобы сжать упругую плоть ягодицы через ткань брюк. Шуай вскрикнул, его бёдра дёрнулись. Он был невероятно чувствителен, неделя вынужденного воздержания сделала его кожу проводником, а каждое прикосновение Лань Чжаня разрядом тока. Лань Чжань чувствовал это. Чувствовал, как под его ладонями всё тело Шуая трепещет и тает, отзываясь на каждый намёк на давление. И это знание, это безоговорочное откликание наполняло каждое его движение глубиной осознания, что он снова может это делать. Что он не потерял это право. Что этот человек, этот «хаос», этот «свет» снова его. И от этого желание разливалось внутри него густой, тяжёлой, бесконечно ценной волной. Шуай, задыхаясь, начал расстёгивать пояс на халате Лань Чжаня, затем завязки на его рубахе. Его пальцы дрожали, он торопился, с трудом справляясь с простыми узлами. Лань Чжань не помогал, позволяя ему делать это, продолжая целовать, вдыхая его запах, помечая кожу губами и лёгкими укусами. Когда наконец ткань разошлась, обнажив твёрдую, рельефную грудь и плоский живот, Шуай провёл по ним ладонями. Именно в этот момент Лань Чжань вспомнил. Его взгляд метнулся к прикроватной тумбе. Словно читая его мысли, Шуай потянулся и выдвинул ящик, откуда достал знакомый флакон с маслом. Лань Чжань взял его, в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое. Он вылил щедрое количество на пальцы, согревая масло в своей ладони. Он снова наклонился к Шуаю, целуя его в губы, медленно и влажно, отвлекая, пока его смазанная рука скользнула между их тел, вниз, к тому месту, которое уже было влажным от предвкушения. Шуай замер в поцелуе, его дыхание перехватило, когда подушечки пальцев коснулись его самого сокровенного, нежно обводя контур, растирая масло, разогревая и готовя. — Расслабься — прошептал Лань Чжань ему в губы. Он аккуратно, с бесконечным терпением ввёл один палец. Шуай всхлипнул, его тело на мгновение напряглось от непривычной, тщательной нежности этого проникновения. Он выдохнул, мышцы поддались, приняв палец полностью. — Вот так — одобрительно пробормотал Лань Чжань, не переставая целовать его щёки, веки, уголки губ, медленно двигая пальцем, привыкая к тесному, горячему пространству. Скоро он добавил второй, растягивая и готовя его с такой сосредоточенной тщательностью, будто это был самый важный ритуал в его жизни. Шуай лежал под ним, запрокинув голову, одна его нога была согнута и закинута между бёдер Лань Чжаня, открывая доступ. Волны удовольствия от искусных движений пальцев и глубоких, захватывающих поцелуев накатывали на него, смывая последние остатки напряжения. Его собственное желание нарастало, становясь почти невыносимым. Когда Лань Чжань, найдя ту самую чувствительную точку внутри, нежно и точно надавил на неё подушечками двух пальцев, Шуай всхлипнул, как от неожиданного удара током. Его тело напряглось в предвкушении. — Т-там… снова — выдохнул он, голос был сдавленным, полным непереносимого удовольствия. Лань Чжань повиновался, но не торопился. Он начал играть с этой точкой: то круговыми движениями, то лёгкими, точными надавливаниями, то отходя, чтобы снова вернуться. Каждое прикосновение заставляло Шуая дёргаться, стонать, впиваться пальцами в его плечи. Он пытался сдерживать звуки, кусая губу, но прерывисто-хриплые вздохи всё равно вырывались наруху. Лань Чжань наблюдал за этим, его глаза, обычно такие нечитаемые, теперь горели сосредоточенным огнём. Он видел, как Шуай теряет контроль, это зрелище было для него ценнее любого сокровища. Чтобы усилить его муку и наслаждение, он опустил голову и начал целовать его везде, кроме рта. Он прикусывал и ласкал язык мочку уха, отчего Шуай взвизгнул и зажмурился. Спускался ниже, оставляя влажные поцелуи по шее, ключицам, груди, задерживаясь на сосках, пока Шуай не застонал, выгибаясь всем телом. — Лань… п-прекрати… я не могу… — лепетал Шуай, его дыхание было тяжёлым и прерывистым, каждое слово давалось с трудом. Он был на грани, его тело трепетало, натянутое как тетива, от каждой ласки пальцев внутри и губ снаружи. Но Лань Чжань не прекращал. Он снова нашёл ту точку внутри и надавил чуть сильнее, целенаправленно и непрерывно, в то время как его губы вернулись ко рту Шуая, чтобы заглушить его крик глубоким, влажным поцелуем.  Это стало последней каплей. Шуай вздрогнул всем телом в его объятиях, его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг пальцев и с тихим, сдавленным в поцелуе воплем он кончил. Оргазм прокатился по нему долгой, изматывающей волной, выжимая из горла прерывистые всхлипы. Лань Чжань медленно вынул пальцы, не прекращая целовать его теперь уже мягко, успокаивающе, смахивая губами слёзы с его век. Тихая, беззвучная усмешка тронула его губы, когда он почувствовал тепло между их телами. — Чувствительный. — прошептал Лань Чжань, его губы скользнули по мокрой щеке Шуая. — Легко возбудимый. Таешь от одного прикосновения.