Ангел в белой одежде

Вечер дня тянулся неспешно. Шуай провёл его в библиотеке, пытаясь разобрать древний трактат о взаимодействии ядовитых грибов и определённых сортов глины — безумно скучно, но Сичэнь просил помочь с переводом. Когда потух последний луч солнца и слуги зажгли масляные лампы, он наконец сдался, потянулся до хруста в спине и побрёл в их покои. Лань Чжань уже был там. Он сидел за низким столиком у окна, но не писал и не читал. Просто сидел, глядя в темнеющий сад, его профиль был резким и недвижным в тусклом свете. Он был ещё в дневных, чуть более официальных одеждах, что означало — только что с совета. На столе стоял недопитый чай, уже холодный. — Ну что, великие умы клана снова решали судьбы мира? — спросил Шуай, сбрасывая верхний халат и плюхаясь на циновку рядом с ним. — Или просто спорили, как правильно складывать носки в сундуке? Лань Чжань медленно повернул к нему голову. В его золотых глазах не было привычной усталой усмешки. Была какая-то новая, тяжёлая сосредоточенность. — Мне нужно уехать, — сказал он прямо, без предисловий. Голос был ровным, но в нём слышалось металлическое напряжение. Шуай замер на полпути, протягивая руку к кувшину с водой. — Уехать? Куда? — На север. К горе Цинхэ. Проблемы с границами, следы мощной порчи. Делегация Юэян запросила помощь Он не поднял головы, но его тело напряглось. — Надолго? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно. — Десять дней. Не больше. Десять дней. Не катастрофа, но и не прогулка до соседней деревни. Шуай почувствовал знакомый холодок под ложечкой, но сделал вид, что поправляет рукав. — Понял. Бери тёплую накидку, ту, на меху. И мазь от обветривания, я вчера новую сварил, стоит в синей банке на полке. — Ммм, — промычал Лань Чжань в ответ, но его взгляд был где-то далеко. Он не спорил, не уточнял детали, как делал обычно. Просто принял информацию к сведению. Тишина повисла между ними, густая и немного неловкая. Шуай хотел спросить, что-то ещё, пошутить, но видел — Лань Чжань сейчас не здесь. Он уже мысленно там, на севере, среди чужих гор и чужих проблем. — Ладно, — наконец сказал Шуай, поднимаясь. — Я пойду, скажу на кухне, чтобы упаковали тебе провизии посуше. Лань Чжань кивнул, не глядя на него. Вечер прошёл тихо. Когда лампы погасли и в комнате остался только лунный свет, струящийся из окна, Лань Чжань повернулся к нему. Его прикосновения в темноте были исследующими. Всё было иным в эту ночь. Лань Чжань водил губами по его шее, плечам, рёбрам, как будто старался запомнить каждую родинку, каждый шрам. Даже когда он вошёл в него, это было возвращением домой. Шуай обвился вокруг него, прижался губами к его плечу, шептал простое: «Ты…», «Не уезжай…», «Вернись…». Лань Чжань отвечал глубоким, размеренным, бесконечно терпеливым ритмом. Каждое движение было обещанием. Когда нарастающая волна, наконец, накрыла их, они замерли, сплетённые, дыхание спуталось в один узел. Лань Чжань, тяжело дыша ему в волосы, прошептал единственное за весь вечер слово, которое значило больше любой клятвы: — Мой. И Шуай, уже почти теряя сознание от усталости и блаженства, спросил в ответ, утыкаясь носом в его ключицу: — Вернёшься? Рука Лань Чжаня накрыла его руку, пальцы сжались. — Вернусь — ответил он так же тихо, но твёрдо. На следующий день после обеда Шуай ждал его у маленьких служебных ворот на восточном склоне. Увидев Шуая, он не удивился, лишь слегка кивнул. — Я же сказал, не провожать. — Я не провожаю. — парировал Шуай, подходя ближе. — Я проверяю, взял ли ты мазь. А то потом обветришься, будешь ходить с лицом, как у варёного рака и позорить честь клана. Лань Чжань фыркнул, но в его глазах мелькнула та самая, редкая искорка. Он потянулся к сумке, достал оттуда синюю глиняную банку и показал её. — Взял. Доволен? Вместо ответа Шуай шагнул вперёд и обнял его, прижавшись лбом к его плечу. Лань Чжань замер на секунду, потом его руки обхватили его в ответ. Они стояли так несколько мгновений, не говоря ни слова, под свист ветра в ветвях. Потом Лань Чжань осторожно отстранился. Его пальцы приподняли подбородок Шуая, и он поцеловал его. В этом поцелуе было «береги себя» и «я вернусь», смешанные воедино. — Десять дней — повторил он, глядя ему в глаза, как бы запечатывая договор. — Десять дней. — кивнул Шуай. — Если задержишься, то я пришлю Сичэня с отрядом спасателей. И объяснительную записку на десяти свитках потребую. Уголок рта Лань Чжаня дёрнулся. — Постараюсь избежать такого позора. Он ещё раз взглянул на Шуая долгим, оценивающим взглядом, будто стараясь запомнить. — Веди себя... — Всегда. И он тронул коня, выехав за ворота и быстро скрывшись за поворотом горной тропы. Шуай стоял ещё некоторое время, глядя в пустоту, где только что был он. Потом вздохнул, повернулся и пошёл обратно к лазарету. Дела ждали. Десять дней прошли незаметно в потоке будней. На одиннадцатый Шуай лишь отметил про себя: «Задерживается». Он спросил Сичэня. — Есть вести — подтвердил тот. — Ситуация сложнее, чем думали. Он задержится. Но с ним всё в порядке. «Всё в порядке». Этого должно было хватать. Шуай и делал вид, что ему хватает. Но вечерами, в тишине покоев, эта тишина начинала звучать по-особенному. Шуай делал вид, что ему достаточно. Он смеялся с учениками в лазарете, спорил с библиотекарем о классификации трав, однажды даже устроил небольшой переполох, пытаясь усовершенствовать систему вентиляции. Он был живым, деятельным, приспособившимся. Но Сичэнь видел. Видел, как его смех иногда обрывается, когда кто-то в белом мелькает в дверях. Видел, как он замирает, услышав конский топот у ворот. Видел тень, которая ложилась на его лицо, когда он думал, что за ним не наблюдают. Через несколько дней Сичэнь пришёл к нему в лазарет. — Собирайся. Мы идем в Илин. — Зачем? У меня тут… — Мне нужна твоя консультация по одному редкому отравлению — солгал Сичэнь с такой лёгкостью, что Шуай тут же раскусил его. — И тебе нужен воздух, который не пахнет лекарствами и старыми свитками. Это приказ. В Илине было шумно, пахло жареными каштанами и кожей. Они зашли в тихую таверну «Бамбуковый лист», где Сичэнь, казалось, был своим человеком. Хозяин молча принёс кувшин тёплого, пряного вина и две чашки. Пили молча. Потом Сичэнь сказал, глядя на огонь в очаге: — Ты не просто скучаешь. Ты боишься. Шуай фыркнул. — Я не ребёнок, чтобы бояться темноты и одиночества. — Не темноты. Тишины, — поправил Сичэнь. Его тёплый взгляд был неумолим. — Тишины, которая наступает, когда голос, к которому ты привык, вдруг исчезает. Навсегда. Шуай замолк. Он сжал чашку в ладонях, чувствуя, как тепло проникает в холодные пальцы. — Со мной… был человек — начал он, и слова вырывались наружу помимо его воли, тихо, будто он боялся их потревожить. — Го Чэн Юй. Мой... человек, которого я любил всем сердцем. Он уехал в командировку. В Японию. Мы созвонились утром, он смеялся, рассказывал какие-то глупости. Говорил, что всё отлично, что скоро вернётся. А в обед… я включил телевизор. Землетрясение. Там, где он был. И всё. Просто… конец. Ни звонка, ни сообщения. Просто пустота. Земля… ушла из-под ног в прямом и переносном смысле. Он сделал глоток вина, чтобы смочить пересохшее горло. — И теперь, когда Лань задерживается… я не думаю, что с ним что-то случилось. Я знаю, он сильный. Но эта тишина… она звучит для меня точно так же. Как предвестник той пустоты. Сичэнь слушал, не перебивая. Потом налил ему ещё вина. — Страх потери это не слабость, Шуай. Это память. Память о том, что кто-то был для тебя настолько важен, что его отсутствие становится физической болью. Но, не позволяй призраку прошлого красть у тебя настоящее. Мой брат не тот человек. Он найдёт путь назад. Всегда находит. — Я знаю, но знание не всегда помогает сердцу. — Тогда давай договоримся — предложил Сичэнь. — Пока его нет, раз в несколько дней мы будем приезжать сюда. Смотреть на других людей, слушать другой шум. Чтобы твоё настоящее не сузилось до одной точки ожидания. Шуай кивнул. В этом был смысл. Так родился их новый ритуал. Раз в три-четыре дня они отправлялись в Илин. Иногда за покупками, иногда просто так. Он жил. По-настоящему. И в какой-то момент даже перестал вздрагивать от каждого белого пятна в толпе. Однажды вечером, проходя мимо ряда со свитками и безделушками, Сичэнь замер как вкопанный. Его обычно спокойное лицо исказилось смесью неверия, шока и чего-то глубоко личного. — Сичэнь? — насторожился Шуай. Но Сичэнь не ответил. Его взгляд был прикован к двум фигурам у прилавка. Одна высокая, в белых дорожных одеждах, с прямой, знакомой до боли спиной. Лань Ванцзи. А рядом с ним молодой человек в простых, потрёпанных одеждах и чёрной полумаске, закрывающей нижнюю часть лица. Он что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, и Лань Чжань… слушал с тем выражением на обычно каменном лице, которое Шуай видел считанные разы полной, болезненной открытости и глубокой, немой муки. Сердце Шуая упало куда-то в ледяную бездну. Он узнал этот взгляд. Мир вокруг сузился до одной точки: до спины Лань Чжаня и жестикулирующего человека в маске. В ушах зазвенела тишина, густая и оглушающая, сквозь которую пробивался лишь собственный бешеный стук сердца. Сичэнь первым пришёл в себя. Он сделал шаг вперёд, и его голос, обычно такой мягкий, прозвучал резко и громко, нарушив уличный гомон: — Ванцзи. Лань Чжань вздрогнул, словно его ударили хлыстом. Его плечи напряглись до каменной жёсткости. Он медленно, очень медленно обернулся. Золотые глаза нашли сначала Сичэня, а затем Шуая. Их взгляды встретились. Шуай увидел шок, замешательство и такую глубокую, растерянную вину, что его собственное непонимание сменилось острым, жгучим чувством предательства. Лань Чжань был здесь. Рядом. И он не прислал весточку. Не поскакал в Гусу. Он стоял здесь, на рынке Илина, и слушал какого-то парня в маске. Молодой человек тоже обернулся. Его серые, живые глаза за маской с любопытством скользнули по Сичэню, а потом по Шуаю. В них не было ни тени смущения. — О, привет! — весело воскликнул он, и его голос был звонким, полным беззаботной энергии, которой здесь, в этом напряжённом молчании, было словно слишком много. Сичэнь не отвечал на его энтузиазм. Он подошёл ближе, его взгляд пристально впился в замаскированное лицо. Лицо, которое он, должно быть, никогда не ожидал увидеть снова. — Ты… — прошептал Сичэнь, и в его голосе дрогнула какая-то древняя, личная струна. Маска не скрывала улыбку. — Лань Сичэнь! Давно не виделись! Выглядишь отлично, как всегда. А это кто? — Он кивнул в сторону Шуая. — Цзян Сяо Шуай. Лекарь клана, — отрезал Сичэнь, не спуская глаз с Лань Чжаня. Его тон не оставлял сомнений: объяснений будет требоваться немедленно и по полной программе. Шуай не сказал ни слова. Он просто смотрел на Лань Чжаня. Всё его существо было одним огромным, немым вопросом. Ты здесь. Ты был здесь. И ты не пришёл. Не написал. Ты стоял здесь с… с ним. И смотрел на него так, как никогда не смотрел на меня. — А я Вэй Усянь — вдруг представился сам парень, легко и непринуждённо, как будто говорил о погоде. «Вэй Усянь». Имя прозвучало в воздухе, и Сичэнь закрыл глаза на мгновение, как бы подтверждая свои худшие и лучшие догадки одновременно. Лань Чжань вздрогнул едва заметно, будто от лёгкого удара током.