Ангел в белой одежде

— Вэй… Усянь — медленно повторил Шуай, заставляя губы двигаться. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь состыковать обрывки: долгая командировка, затянувшееся расследование… и этот человек, от которого у Сичэня перехватывало дыхание, а у Лань Чжаня в глазах стояла буря. — Ну, раз уж мы все здесь так удачно столкнулись, как не поужинать вместе? Я слышал, в «Бамбуковом листе» потрясающе готовят свиные рёбрышки! — Это прекрасная идея — холодно произнёс Сичэнь. Его взгляд был прикован к Вэй Ину. — Нам очень многое нужно обсудить. В его голосе ясно читалось: «Я буду тебя допрашивать до последней детали». Лань Чжань смотрел на Шуая, пытаясь поймать его взгляд, но Шуай смотрел на Вэй Ина — на этого живого призрака из прошлого Лань Чжаня, который стоял здесь, улыбался и звал их всех на ужин, как на пикник. — Да — наконец выдавил из себя Шуай. — Пойдёмте поедим. Я… я как раз голоден. Дорога до «Бамбукового листа» длилась вечность, наполненная грохочущей тишиной. Шуай шёл впереди, не оборачиваясь, чувствуя на спине тяжесть взгляда Лань Чжаня. Он слышал за собой лёгкую, почти беспечную болтовню Вэй Усяня, которую Сичэнь прерывал короткими, острыми вопросами. — …так я и оказался в этом теле, представляешь? Удобно, кстати, никто не узнаёт… — Кто совершил ритуал? — голос Сичэня звучал как лезвие, сдирающее шелуху с веселья. — Ой, Лань Сичэнь, не порть настроение! Это долгая история… — И с каких пор вы с Ванцзи ведёте «расследование»? В таверне хозяин, увидев Сичэня, тут же указал им в дальний угол. Они уселись за низкий столик. Лань Чжань машинально сел напротив Шуая, бросил на него быстрый взгляд и опустил глаза. Вэй Усянь устроился рядом с Сичэнем. Сичэнь не стал ждать, пока подадут чай. — Почему не объявился сразу? В Гусу? На этот вопрос ответил Лань Чжань, не поднимая головы: — Мы наткнулись на следы проклятых амулетов в районе горы Цинхэ. Почерк… знакомый. Нужно было действовать скрытно. Его личность… сейчас является большой проблемой. — Большой проблемой, с которой вы вдвоём месяц разъезжали по округе, даже не поставив в известность клан? — Сичэнь сохранял спокойствие, но каждый его звук был отточен, как бритва. Лань Чжань сжал губы. Шуай наблюдал за его профилем. Он видел напряжение в челюсти, вину в опущенных ресницах. И растерянность человека, зажатого между долгом, прошлым и настоящим, которое сидело напротив с каменным лицом. Вэй Усянь, видя, что напряжение зашкаливает, постучал пальцами по столу. — Эй-эй, хватит уже меня допрашивать как преступника! Я жертва обстоятельств, между прочим! А вы — он вдруг повернулся к Шуаю, его серые глаза замаскированные, но проницательные — ты врач? С иголками и горькими отварами? Неожиданный вопрос вывел Шуая из оцепенения. — Да. С иголками, отварами и… иногда с пилами, если кость неправильно срослась. Вэй Усянь рассмеялся. — О, мне это нравится! Практичный подход! А то эти культиваторы вечно надеются на одну лишь ци. А потом удивляются, почему гангрена начинается. Пока Сичэнь не отпускал Лань Чжаня тихим расспросом о деталях их «расследования», Вэй Ин забросал Шуая вопросами. Он спрашивал о строении костей, о том, как лечить ожоги от огненных заклинаний. Шуай постепенно втянулся. Вэй Ин оказался невероятно сообразительным и любознательным. Он ловил мысль на лету, предлагал свои безумные, но не лишённые логики идеи. Они говорили на языке людей, которые видят проблему и ищут самый эффективный способ её решить, пусть и не самым общепринятым путём. Когда принесли дымящиеся миски с лапшой, свиные рёбрышки в пряном соусе, тушёные овощи, атмосфера за столом смягчилась. Сичэнь, получив основные ответы, отступил, наблюдая теперь уже за всей троицей. Лань Чжань молча ел, но его взгляд постоянно скользил между Шуаем и Вэй Инем. Он видел, как оживает Шуай, разговаривая с Вэй Ином. Видел, как Вэй Ин, этот вечный источник хаоса и света, находит отклик в том, кого Лань Чжань привёл в свою жизнь. — …понимаешь, главное не дать человеку истечь кровью, пока ты возишься с его ци! — Вэй Ин энергично размахивал палочками для еды. — Зажать артерию тряпкой, палкой, чем угодно! А уже потом чинить душу. — Именно! — Шуай даже ткнул в воздух своей палочкой, его глаза горели. — Я тут одного ученика спас, так он мне потом месяц говорил, что я «осквернил его циркуляцию ци грязной тряпкой». Зато живой! — Ха! Классика! — Вэй Ин рассмеялся, и в этот момент он снял маску, чтобы попить чаю. Шуай впервые увидел его лицо полностью. Молодое, приятное, с умными, живыми глазами и насмешливым изгибом губ. В нём была лёгкость, остроумие и неуёмная жажда жизни. Он понял, за что Лань Чжань мог любить этого человека. Там, где Лань Чжань видел правила, Вэй Ин видел возможности. Там, где Лань Чжань нёс груз ответственности, Вэй Ин нёс ветер свободы. Он был тем светом, тем теплом, той самой «розой», которая могла расцвести даже на каменистой почве дисциплины Гусу. И глядя на то, как Лань Чжань, всё ещё молчаливый, слушает их спор, как в его взгляде на Вэй Иня мелькает нежность. Он не мог с этим конкурировать. Сидя за этим столом, слушая смех Вэй Ина и чувствуя на себе тяжёлый, виноватый взгляд Лань Чжаня, Шуай впервые по-настоящему осознал всю глубину пропасти, в которую только что шагнул. Он сидел между прошлым и настоящим любимого человека. И всё больше понимал, на чьей стороне в этой вечной битве находится сердце Лань Чжаня. Разговор о медицине плавно перетек в другие, не менее оживлённые темы. Вэй Ин, казалось, обладал неиссякаемым запасом энергии и любопытства ко всему на свете. — Так ты говоришь, твои инструменты могут слышать, как течёт ци внутри? — его глаза расширились от изумления. — Это же потрясающе! Я всегда говорил, что если бы у нас в ночных охотах было что-то подобное, мы бы сразу находили, где порча засела, а не бродили вокруг да около, как слепые котята! Представляешь? Прикладывает штуковину к месту — о, тут у него ци застоялась, потому что он вчера три порции острой лапши съел и всю ночь с бессонницей мучился! Шуай не мог сдержать улыбку. Мысль была абсурдной, но… логичной. — Для диагностики пищеварения, может, и сгодится. Но для поиска тёмной энергии… не уверен. Её природа другая. — А ты пробовал? — Вэй Ин наклонился через стол, его взгляд стал хитрым, изобретательным. — Может, если совместить с каким-нибудь усилительным талисманом… или с золотой нитью! О! Я могу провести нить вокруг пациента, создать резонансное поле, а твой инструмент будет улавливать искажения в нём! Гениально? Он говорил так быстро и с таким энтузиазмом, что Шуай едва успевал следить. Это было поразительно. Живой, острый, изобретательный ум, который видел связи там, где другие видели лишь правила. Шуай ловил себя на том, что сам начинает предлагать идеи, рисовать на салфетке схему гипотетического прибора. Лань Чжань молча наблюдал за этим дуэтом. Он ел мало, его чашка чая остывала нетронутой. Его золотые глаза переходили с оживлённого лица Шуая на сияющее лицо Вэй Ина. В них плескалась целая буря. Была гордость — за Шуая, который так блестяще держался. Была боль — от того, что он видит, как легко эти двое нашли общий язык, как будто знали друг друга вечность. Была глубокая, старая нежность к Вэй Иню, который даже посл возрождения оставался тем же неукротимым, светлым гением. И была давящая вина перед Шуаем, который сидел тут, в эпицентре этого эмоционального урагана. Сичэнь, отложив свою роль следователя, теперь наблюдал за братом. Он видел эту внутреннюю пытку. И его сердце сжималось. Он знал, как сильно Лань Чжань любил Вэй Ина. И как сильно он, против всех ожиданий, привязался к Шуаю. И теперь эти два мира столкнулись. Ужин подходил к концу, когда Вэй Ин, пытаясь разрядить обстановку, снова заговорил, но уже без прежнего огня. Он что-то рассказывал про особенности местной глины для талисманов, неосторожно откинулся на стуле и задел ногой что-то мягкое и тёплое под столом. Раздался тихий, испуганный визг. Из-под стола выскочила рыжая, грязная дворняжка, очевидно, забравшаяся туда в поисках подачек. Реакция Вэй Иня была мгновенной. Он взвизгнул от чистого, неконтролируемого ужаса. Его лицо побелело, глаза стали огромными, полными паники. Его рука в поисках спасения вцепилась в рукав Лань Чжаня. Лань Чжань резко шагнул вперёд, встал между Вэй Ином и маленькой, испуганной собачонкой. Его спина выпрямилась, плечи развернулись, одна рука легла на рукоять Бичэня. Собака, испугавшись резкого движения большого человека, отпрыгнула с жалобным поскуливанием. Она робко, поджав хвост, подбежала к Шуаю и ткнулась мокрым носом в его ладонь. Шуай машинально стал гладить её по голове, по взъерошенной шерстке, бормоча успокаивающе: «Тихо, девочка, тихо, всё хорошо…» Его пальцы чувствовали частый стук маленького сердца. Но его собственное сердце замерло. Его взгляд был прикован к Лань Чжаню, заслонившей собой Вэй Ина. Этот инстинктивный, не требующий ни секунды раздумий рефлекс пронзил его острее любого клинка. Он видел, как Лань Чжань защищает свою воскресшую розу с шипами из прошлого. Защищает так, как защищают самое дорогое, самое хрупкое, что не может постоять за себя. Вэй Ин, придя в себя, смущённо отпустил рукав Ланя. — Ф-фух… простите. — он потёр затылок, стараясь вернуть себе тень прежней небрежности, но голос дрожал. — Дурацкий страх… с детства. Не люблю я их. Лань Чжань медленно, очень медленно опустил руку с рукояти меча. Он обернулся, сначала проверив Вэй Ина взглядом, а потом его взгляд нашёл Шуая. Лань понял, что только что сделал. И понял, что Шуай это видел. Видел и понял. Сичэнь, наблюдавший эту сцену с лицом, похожим на высеченное из камня, тихо поднялся. Его движение разбило ледяной панцирь. — Кажется, нам действительно пора. Планы требуют уточнения. И… Вэй Усянь, тебе необходимо будет поехать в Гусу. Нам многое предстоит обсудить. Вэй Ин кивнул, уже натягивая маску обратно на лицо, но его глаза были серьёзны и полны принятия. — Понимаю. Я готов. Тяжёлое молчание сопровождало их на улицу. Вечерний Илин был полон огней и гула, но для них мир сузился до напряжённого пространства между ними. Лань Чжань всё ещё казался сбитым с толку, его обычная собранность дала трещину. Он смотрел на Шуая, пытаясь найти в его замкнутом лице хоть какую-то зацепку. Он начал было говорить: — Мы… я останусь в Илине сегодня. В гостинице у Западных ворот. Нужно закончить кое-какие дела… Но его прервал Сичэнь. Голос старшего брата был тихим, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений. Он смотрел не на Лань Чжаня, а куда-то в сторону, как бы сканируя окрестности. — Нет. Вы оба едете в Гусу. Сегодня же. Сейчас. — Он повернул к ним лицо, и его выражение было непривычно суровым. — Новость о том, что Вэй Ин… что кто-то с такой аурой находится рядом с тобой, не должна достичь ушей клана от посторонних. Вы должны предстать перед старейшинами вместе, с твоих слов и под моей защитой, Ванцзи. Сейчас. Пока младшие адепты не разнесли вести по всем углам. Приказ, облечённый в форму холодной, неопровержимой логики. Укрывать воскресшего Вэй Ина, даже на одну ночь было бы непростительной ошибкой, политическим самоубийством и предательством доверия клана. Сичэнь, как будущий глава и как брат, закрывал эту лазейку. Лань Чжань замер, поняв истину в его словах. Его лицо исказила внутренняя борьба. Он кивнул. — Хорошо. Именно в этот момент из переулка вывалилась группа младших учеников Гусу, о которых говорил Сичэнь. Их лица просияли при виде наставников. — Ханьгуань-цзюнь! Цзэу-цзюнь! Они ещё не заметили Вэй Иня в тени, все их внимание было приковано к старшим. Но их появление стало живым воплощением предупреждения Сичэня. Время вышло. Лань Чжань и Лань Сичэнь, переключаясь в режим старших, отдавали короткие распоряжения ученикам, Шуай стоял в стороне. Он слышал приказ Сичэня. Видел, как Лань Чжань, даже не взглянув на него, подчинился. Видел, как Вэй Ин, понимая серьёзность момента, молча отступает вглубь. Пока все были отвлечены, Шуай повернулся и бесшумно шагнул в сторону, противоположную лошадям, в густую вечернюю толпу на главной улице. Один шаг. Другой. Никто не окликнул его. Никто не заметил его ухода. Он растворился в потоке людей, словно его и не было. Его ноги вынесли его за городскую черту, на знакомую тропинку, ведущую к скалистому обрыву над озером. Здесь было тихо, только ветер гудел в ушах и бился о камни далёкими всплесками воды внизу. Шуай подошёл к самому краю и опустился на холодный камень. Холодный ветер с озера бил в лицо, вырывая из груди остатки тепла. Колени подтянуты к подбородку, взгляд направлен в чёрную бездну внизу. Тишина здесь была оглушающей. И тогда стена внутри рухнула. Слёзы хлынули потоком, тяжёлые, давящие, выворачивающие душу наизнанку. Он всхлипывал, давясь собственным дыханием. Он видел Го Чэн Юя, его улыбку в телефонной камере утром, последнюю. Видел экран телевизора с кадрами разрушений. Видел ту пустоту, которая воцарилась после. А потом поверх этих воспоминаний наложились другие картинки: Лань Чжань, мгновенно заслоняющий собой испуганного Вэй Иня. Лань Чжань, слушающий его болтовню с тем светом в глазах, которого Шуай не видел обращённым на себя. Лань Чжань, признающийся, что был в Илине вчера и не пришёл. — На что я надеялся? — голос прозвучал хрипло, сдавленно, сквозь ком в горле. Он говорил к призраку, к единственному, кто мог его понять. — Что я смогу… заменить вечность? Он нашёл свою потерянную часть. Того, кого нужно защищать от дворняжек. Того, ради кого он нарушал правила и против кого стоял, когда весь мир был против. Он обхватил голову руками. — Неужели я думал, что такой особенный? Что моя… моя колючая, неудобная любовь сможет затмить свет целой солнца? Его солнца? Он вытер лицо рукавом, но слёзы текли снова. — И теперь… теперь он нашёл его. Свою потерянную любовь. Своё «навсегда». А я… — голос сорвался в надрывный шёпот — я снова остаюсь на краю. Снова теряю. Снова меня покидают. Только теперь… теперь это в тысячу раз больнее. Потому что в первый раз я не успел даже понять, что происходит. А сейчас… сейчас я знаю каждую трещинку в его характере, каждый взгляд, каждый вздох. И знаю, что всё это — не моё. Никогда не было. Он схватился за волосы, сжимая их в кулаках. — Чэн Юй, я… я влюбился в него. По-настоящему. Глупо, бесповоротно. В этого каменного человека с золотыми глазами, который ест рис, словно медитирует. В человека, чьё «ммм» может означать «я в ярости», «мне больно» или «ты прав». В того, кто выражает заботу не словами, а тем, что запоминает, как я морщу нос от определённой травы, и убирает её из моей еды. В его руки, которые держат меч так, будто это продолжение души, а касаются меня иногда с такой нежностью, что кажется, он боится раздавить хрусталь. В его упрямую, непробиваемую честность, из-за которой он даже предать не может по-тихому, только вот так, всем своим видом, этой виноватой спиной... Я влюбился в его дисциплину, которая дала трещину из-за меня. В его тишину, в которой я научился слышать целые истории. Мысли метались, цепляясь за обрывки воспоминаний, усиливая боль. — А я ведь верил. Чёрт побери, я верил в этот наш «фундамент». В завтраки, в прогулки, в его молчаливые заботы. Думал, это и есть любовь. Тихое, взрослое, прочное. А оказалось… это была просто передышка. Пока не вернулось его настоящее, живое, дышащее прошлое. Он поднял заплаканное лицо к звёздам. — И знаешь что самое поганое? Я даже… я даже не уверен, что если бы ты воскрес, я бросил бы всё и побежал к тебе. Потому что он… он уже занял это место. Всё место. И мне за это так стыдно, и так больно, что я готов провалиться сквозь землю. Я предал нашу память своей новой любовью. И меня предали этой же любовью. Круг замкнулся. Он замолк, исчерпав слова. Слёзы ещё текли, но уже медленнее, вымывая из него последние остатки надежды. — Что мне теперь делать, Го Чэн Юй? — спросил он призрака, и в голосе была бездонная усталость. — Вернуться туда? Смотреть, как он смотрит на него? Стать тенью в доме, который стал для меня домом только потому, что в нём был он? Или… просто исчезнуть? Отдать ему его вторую попытку, его счастливый конец, который я так отчаянно хотел построить с ним? Вопросы повисли в ледяном воздухе. Ответа не было. Только боль и пустота. Он так и просидел на краю обрыва, не двигаясь, пока слёзы не высохли на щеках, оставив после себя стягивающую, солёную маску. Он просидел до тех пор, пока первые лучи рассвета не окрасили вершины гор в кроваво-золотой цвет. Только тогда он поднялся, закоченевший и пустой, и медленно побрёл в сторону Гусу.