Ангел в белой одежде

Лань Чжань обернулся, чтобы что-то сказать Шуаю и замер. Его взгляд скользнул по пустому месту у своего плеча, потом метнулся вокруг, сканируя округу. Ничего, кроме колышущейся толпы и чужих лиц. — Шуай? — голос прозвучал слишком резким. Сичэнь и Вэй Ин тоже обернулись, просканировав пространство. Тишина, повисшая между троими, была красноречивее любых слов. — Он, наверное, пошёл к лошадям. — предположил Вэй Ин, но в его голосе уже не было прежней беззаботности. Он почувствовал ледяную волну, исходящую от Лань Чжаня. — Нет — отрезал Сичэнь. Его глаза, обычно тёплые, стали острыми как лезвия. Он кивнул в сторону постоялого двора, где стояли их кони. Там никого не было. Лань Чжань сделал шаг в сторону, намереваясь броситься в толпу, но Сичэнь неумолимо положил руку ему на плечо. — Ванцзи, остановись. Ты сейчас не найдёшь его в этой толпе. А если и найдёшь… что ты скажешь? При всех? Лань Чжань сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё пошло не так с самого начала, с той секунды, как их взгляды встретились на рынке. А теперь Шуай… Шуай просто испарился. — Он мог… он мог пойти пешком. По дороге. В темноте, — вырвалось у Лань Чжаня, и в его голосе прозвучал неконтролируемый страх. — Именно поэтому мы должны ехать сейчас — настаивал Сичэнь, усиливая хватку. — Если он на дороге — мы его встретим или обгоним. Если он уже в Гусу… ему потребуется время, чтобы дойти пешком. Но если мы задержимся здесь на поиски, мы рискуем опоздать и там, и там. И оставить Вэй Ина без защиты и объяснений перед кланом. Лань Чжань закрыл глаза. Внутри него бушевала война: инстинкт — броситься на поиски, и долг диктовавший поступки. Долг перед кланом, перед расследованием, перед… призраком прошлого, который стоял рядом, живой и хрупкий. — Мы едем. Немедленно. — наконец выдавил он, и слова обожгли ему горло. Он бросил последний, отчаянный взгляд на улочки Илина, утопающие в вечерних огнях и тенях. Где-то там был Шуай. Один. И Лань Чжань, повинуясь долгу, развернулся и пошёл к лошадям, чувствуя, как с каждым шагом от него уходит что-то невосполнимое, тает в холодном ночном воздухе, оставляя после себя предчувствие катастрофы. Совет в Зале Облачных Глубин прошёл в гнетущей атмосфере сгущающейся грозы. Присутствие Вэй Ина вызвало перешёптывания. Но когда Сичэнь и Лань Чжань начали излагать обнаруженные следы заговора, тайные лаборатории по созданию проклятых амулетов, нити которых вели к Цзинь Гуаньяо воздух стал ледяным. Всплыли старые подозрения, полузабытые инциденты времён Солнечной кампании. Лань Чжань, обычно немногословный, говорил чётко и жёстко, приводя неопровержимые улики, добытые за месяц скитаний с Вэй Ином. Сичэнь дополнял его, выстраивая логическую цепь. Вэй Ин, сохраняя маску, давал ключевые показания как «очевидец» определённых событий. Совет длился до глубокой ночи. Было решено: начать тайное расследование, усилить границы, Вэй Ин остаётся в Гусу под защитой и наблюдением. Выйдя из зала, Лань Чжань повернулся к Вэй Ину, который выглядел невероятно уставшим после долгого напряжения. — Иди в Гостевой дом у Западного сада. Отдохни. Завтра… завтра у нас будет много дел. Вэй Ин кивнул, бросив на него понимающий взгляд и ушёл со стражей. Лань Чжань почти побежал в свои покои. Распахнув дверь, он надеялся увидеть фигуру на кровати или за столом, но комнаты были пусты. Беспорядочно, как в лихорадке, он проверил кабинет, балкон, даже заглянул в ванную. Никого. Тишина. Он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Затем резко развернулся и вышел, почти столкнувшись с Сичэнем в коридоре. — Его нет! — голос Ланя был срывающимся, в нём впервые за много лет прозвучала неуправляемая паника. — Я знаю. — спокойно ответил Сичэнь. — Я уже отдал приказ страже. Ищут по всем дорогам от Илина, прочесывают ближайшие леса. Но ночь… Лань Чжань прислонился к стене, закрыв глаза. Его лицо, обычно такое непроницаемое, исказилось гримасой вины и отчаяния. — Это я… это я всё испортил. Я должен был… должен был сразу… — Ты должен был что, Ванцзи? Должен был предвидеть, что Вэй Ин воскреснет, а твой нынешний… сложный компаньон встретятся при самых худших возможных обстоятельствах? Или должен был, встретив его, бросить и немедленно примчаться сюда, не закончив расследования, которое касается безопасности всего клана? Или, может, ты должен был как-то иначе вести себя сегодня, когда они оба оказались перед тобой? Лань Чжань молчал, сжав челюсти. Сичэнь сделал шаг вперёд, его тёплые глаза стали твёрдыми. — Но ты прав в одном — Сичэнь продолжил тише. — Ты сделал неправильный выбор, когда решил, что можешь молча решать всё за двоих. Что после месяца отсутствия, после того как ты вернулся не один и даже не сразу к нему, этот человек, который уже однажды потерял всё, мог почувствовать себя снова покинутым. И ты даже не нашёл в себе слов, чтобы объяснить это тому, кто ждал тебя здесь. Если он ушёл… то не стоит удивляться. После такого удара даже самая прочная стена даёт трещину. Лань Чжань вздрогнул, будто от удара. Он открыл глаза, и в его золотом взгляде вспыхнуло что-то болезненное, потаённое. — Я не… я не хотел его ранить. Ни на мгновение. Я не… с Вэй Ином мы… — он запнулся, не в силах выговорить оправдание, которого, возможно, и не было. Но его виноватый вид, потухший взгляд, опущенные плечи кричали о какой-то внутренней борьбе и тяжести, лежавшей на нём. — Но ты это сделал — безжалостно ответил Сичэнь. — Каждый день твоего молчания было раной. Всё то, что висит в воздухе между тобой и Вэй Ином… всё это было ножом. И ты сам вложил его ему в руку. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Лань Чжань стоял, опустив голову, и его молчание, его неспособность встретить взгляд брата, его потухший, полный невысказанной вины вид говорили громче любых слов. В этом молчании был ответ на самый страшный вопрос. Было признание, что за тот месяц в странствиях призрак прошлого мог на мгновение показаться реальнее, чем обещания настоящего. — Найди его, Ванцзи — наконец сказал он, и его голос снова стал мягким. — И когда найдёшь… будь готов к тому, что доверие, которое ты так легко растерял, придётся собирать по крупицам. Если оно вообще ещё подлежит восстановлению. А сейчас иди. Ищи. Я останусь здесь, на случай если он вернётся. Лань Чжань кивнул, не в силах вымолвить ни слова и вышел. Шуай вошёл в ворота на рассвете, когда первые ученики уже начинали утренние тренировки. Его одежда была покрыта пылью, волосы растрёпаны ветром, а лицо бледное, с тёмными кругами под глазами. Его, конечно, искали. Сичэнь отправил на поиски несколько групп. Но найти его в темноте на горных тропах было невозможно. Сичэнь ждал его у входа в жилой квартал. Увидев Шуая, он не стал задавать вопросов. Он просто подошёл, снял с себя тёплый плащ и накинул ему на плечи. — Совет завершился несколько часов назад. — тихо сказал Сичэнь, идя рядом с ним по пустынным утренним коридорам. — Вэй Усянь останется в Гусу. Он будет жить в Гостевом доме у Западного сада. Пока… пока всё не прояснится. Они подошли к покоям Сичэня. — Ты останешься здесь сегодня. Я буду ночевать у Ванцзи. Нам… нужно обсудить множество неотложных дел клана, связанных с нынешней ситуацией. Это была тонкая, изящная ложь, полная заботы. Он давал Шуаю пространство. И давал себе возможность поговорить с братом наедине. Шуай молча кивнул. Он прошёл в просторную, аскетичную комнату Сичэня, где пахло сандалом и сушёными травами. Он снял плащ, сел на циновку у стены, прислонился головой к прохладной деревянной панели и закрыл глаза. Внутри была тишина, которая наступает после бури, когда уже не остаётся ни сил, ни чувств, ни надежды. Бесплодные поиски в ночи вернули Лань Чжаня в Гусу на рассвете. Он был покрыт пылью дорог, лицо под маской усталой бесстрастности было серым от напряжения и бессонницы. Он направился прямо к покоям Сичэня, но по пути его остановил дежурный ученик: — Цзэу-цзюнь просил передать, что ждёт вас в ваших покоях, Ханьгуань-цзюнь. По важному делу. Лань Чжань почувствовал новый, холодный укол тревоги. Сичэнь в его покоях? Не в своих? Сичэнь сидел за низким столиком, наливая чай в две чашки. Его лицо было спокойным, но усталым. — Он вернулся. — без предисловий сказал Сичэнь. — Примерно час назад. Он жив, цел и… спит. Слова «жив и цел» заставили сжавшееся сердце Ланя на секунду отпустить ледяную хватку. Он сделал шаг к двери. — Я пойду к нему… — Нет, он спит в моих покоях. И я попросил слуг не беспокоить его. Лань Чжань замер, медленно оборачиваясь. Его взгляд был полон немого вопроса и нарастающей ярости от бессилия. — Почему? — это прозвучало не как вопрос, а как обвинение. — Потому что ему сегодня не нужно оставаться в комнате, которая может больше не ощущаться его домом. — объяснил Сичэнь, отпивая чай. Он отодвинул вторую чашку чая на противоположную сторону столика — ясное приглашение сесть. Приказ, замаскированный под заботу. Лань Чжань стоял посреди комнаты, в своём собственном доме, чувствуя себя чужаком. — Что он сказал? — спросил он, голос хриплый. — Ничего. Он вообще ничего не сказал. Он вошёл, выглядел так, будто прошёл через чистилище, и заснул, как убитый, на циновке у меня в кабинете. Я просто накрыл его одеялом. Молчание Шуая было хуже любых упрёков. Лань Чжань сглотнул. — Я должен был… я должен был сразу поехать за ним. Бросить всё. — И что? — Сичэнь поднял на него глаза. — Привезти его обратно, чтобы он снова увидел, как ты заботишься о Вэй Ине? Чтобы стал свидетелем твоего замешательства? Ты сейчас не в состоянии дать ему ни объяснений, ни уверенности, Ванцзи. Сичэнь встал и подошёл к окну, глядя на небо. — Отдохни. Умойся. Ты пахнешь потом, пылью и отчаянием. А завтра… завтра тебе предстоит принимать трудные решения. И для него, и для себя. И для всех нас. А пока… пока оставь его в покое. Это, возможно, единственное, что ты можешь для него сделать правильно прямо сейчас. Он вышел, оставив Лань Чжаня одного в его собственных, внезапно ставших чужими и пустыми покоях. Лань Чжань медленно опустился на циновку, туда, где обычно сидел Шуай, болтая ногами и дразня его. Он уронил голову в ладони. В комнате пахло сандалом, чистотой и… ничем больше. Ни смехом, ни запахом лекарственных трав, ни лёгким беспорядком. Только безупречный, мёртвый порядок, который он сам когда-то считал идеалом. И который теперь казался самой ужасающей пустотой на свете.