Ангел в белой одежде

Лань Чжань проснулся до рассвета от тревожного сновидения, которое рассыпалось при пробуждении, оставив после себя тяжёлый осадок на душе. Он лежал несколько минут, глядя в потолок. Его там нет. Мысль пришла внезапно, ясно и неотступно. Он встал, оделся с непривычной поспешностью и вышел в коридор. Воздух в Гусу был чистым и холодным, он направился к покоям Сичэня, где теперь жил Шуай. У двери он остановился. Постучал. Сначала тихо, потом сильнее. Тишина. — Шуай? — позвал он, голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине. Ни ответа, ни звука движения внутри. Лань Чжань надавил на дверь, она не была заперта. Открылась с лёгким скрипом. Комната была пуста, воздух ещё хранил лёгкий запах лекарственных трав и чего-то неуловимого. Кровать была аккуратно заправлена, но подушка лежала криво, как будто её переворачивали ночью, пытаясь найти прохладное место. На прикроватной тумбочке стояла пустая фарфоровая чашка, на дне уже высохший тёмный осадок от вчерашнего чая. Рядом лежал трактат по диагностике пульса, на полях чётким, немного угловатым почерком Шуая были сделаны пометки. Лань Чжань подошёл ближе. Его взгляд упал на пол у кровати. Там, бесформенным комком, лежал одинокий носок, брошенный небрежно, как будто одевался в темноте, второпях. Он не спал здесь. Или спал мало и ушёл рано. Очень рано. Он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь. Его лицо было каменным, но внутри начинал нарастать гулкий, тревожный фон. Первым делом он направился в лазарет. Утро было раннее, но Шуай иногда приходил сюда на рассвете, чтобы проверить ночных пациентов или подготовить инструменты. Дверь в лазарет была приоткрыта. Лань Чжань вошёл. Всё было на своих местах. Столы вычищены, инструменты разложены по полкам в идеальном порядке. На рабочем столе Шуая лежал открытый дневник. Лань Чжань подошёл, не касаясь. Последняя запись была датирована вчерашним днём: «Возвращение из Пристани Лотоса. Пациент Цинь — перевязка заживает хорошо, снять через два дня. Заказать у Мастера Лю дополнительный набор игл. Вечером проверить запасы полыни. Нужно поговорить с…» Запись обрывалась на полуслове. Чернила высохли. Лань Чжань обошёл все три комнаты лазарета. Пусто. Он вышел на улицу, где уже начинало светать. Библиотека. Иногда он туда ходит по утрам. Библиотека Гусу была огромным, тихим залом с высокими потолками. В это время там обычно были только дежурные ученики. — Ханьгуань-цзюнь? — один из учеников почтительно поклонился, увидев его. — Цзян Сяо Шуай был здесь сегодня? — спросил Лань Чжань, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, господин. С самого открытия никого не было, кроме нас. Лань Чжань кивнул и развернулся. Его шаги по каменным плитам коридора стали твёрже. Он проверил сад, где Шуай иногда сидел у пруда с чашкой утреннего чая. Проверил кухню, повара только начинали готовить, Шуая не видели. Зашёл на тренировочную площадку, там несколько младших учеников уже разминались. Никто не видел лекаря. Тревога, которая до сих пор была фоновым шумом, начала превращаться во что-то колющее. В этот момент из-за угла появился Сичэнь. Он шёл неспешно, как всегда, но, увидев выражение лица брата, остановился. — Ванцзи, что случилось? — Ты видел Сяо Шуая? — спросил Лань Чжань. Сичэнь покачал головой, его спокойное лицо стало внимательным. — С утра нет. Я только что встал. Думаю, может, он в лазарете или… — Он замолчал, увидев, как лицо брата становится ещё суровее. — Его нет в комнате? — Нет. Кровать не смята. Чашка с вчерашним чаем. Сичэнь кивнул, его ум уже работал, анализируя. — Может, в Илине? Он же иногда уходит рано за травами или инструментами. Не предупреждает, если думает, что вернётся к завтраку. Лань Чжань сжал губы. Но он сказал «пропущу ужин». Он не говорил «уйду утром». После всего, что было… он бы не ушёл молча. Не сейчас. Он не произнёс эти мысли вслух, но Сичэнь, кажется, прочитал их по лицу. — Давай подождём до обеда, если не появится, то поедем искать. Лань Чжань кивнул коротко и пошёл дальше, как будто мог найти ответ в самом движении. К полудню в столовой для старших членов клана собрались все трое. Стол был накрыт на четверых, но четвёртое место пустовало. Вэй Усянь пришёл последним. Он выглядел более оживлённым, чем вчера, возможно, сказывалась утренняя прогулка или мысли о вчерашней встрече с юной госпожой. Но, увидев пустое место и выражение лиц братьев, его лёгкость мгновенно испарилась. — Где Шуай? — спросил он, садясь. — Не видели с утра — тихо сказал Сичэнь, наливая чай. Они ели почти молча. Лань Чжань почти не прикасался к еде. Его внимание было разделено между дверью и окном, как будто он ожидал, что в любой момент Шуай появится на пороге с обычной язвительной репликой о расписании приёмов пищи. Сичэнь отложил палочки. — Он не пришёл на тренировку к ученикам — сказал он, глядя на брата. — Договорился проверить их знания по противоядиям сегодня утром, но не пришёл. Никто из учеников его не видел. Вэй Усянь положил свою пиалу. — Может, проспал где-то? В лазарете заснул за книгами? — Его комната пуста с утра. Кровать не трогали. Он не спал там. Тяжёлая пауза повисла над столом. Трое мужчин смотрели друг на друга и в их взглядах появилось одно и то же понимание. Его нет в Гусу. И он не предупредил, что уходит. Сичэнь медленно провёл рукой по лицу, как будто смахивая остатки сна, которого не было. — Вчера вечером… — начал он, и его голос был непривычно тихим, почти виноватым. — Я видел, как он выходил из ворот. На закате. Думал, гуляет. Или… идёт в Илин. Выглядел спокойно. Не спешил. Эффект этих слов был подобен удару. Лань Чжань замер. Всё его тело напряглось, как струна перед разрывом. Лицо стало абсолютно бесстрастным, но именно это и было самым страшным. Вчера вечером. В Илин. Один. В темноте. После всего, что сказали о Цзинь Гуаньяо. После пристани. После наших слов в лодке… — Он бы не ушёл молча. После вчерашнего… он бы не… Но даже он сам не верил этим словам. Потому что вспомнил взгляд Шуая в лодке. Тот спокойный, почти отрешённый взгляд, когда он говорил о «воздухе» и «втором дыхании». И последнюю фразу: «А потом мы посмотрим, хватит ли воздуха в тёх лёгких на двоих». Неужели… неужели он ушёл? Добровольно? Оставил записку, которую я не нашёл? Но нет. Шуай не был таким. Если бы решил уйти сказал бы в лицо. Это было в его характере. Лань Чжань встал. Стол дрогнул от резкости его движения. — Найти его — сказал он. Голос был низким, тихим, но от него стыла кровь. — Сейчас. Весь Илин. Все дороги. Каждый дом. Каждый камень перевернуть. Сичэнь встал следом, его обычное спокойствие сменилось сосредоточенной решимостью. — Я организую поисковые группы. Разделим территорию. Вэй Усянь поднялся последним, его лицо было серьёзным, все следы утренней лёгкости исчезли. — Я пойду с тобой — сказал он Лань Чжаню. Лань Чжань кивнул, уже направляясь к двери. Его шаги были быстрыми, твёрдыми, но кто знал его достаточно хорошо, а Сичэнь знал, мог увидеть едва уловимую дрожь в руке, сжимавшей дверной косяк. Как будто мир за одну ночь потерял все полутона, превратившись в чёрно-белую гравюру: есть он, есть пустота, где должен быть Шуай. И между ними пропасть неизвестности. И где-то в глубине души, под слоями ярости, страха и действия, уже начинала звучать тихая, настойчивая нота, которая будет преследовать его все следующие две недели: Я отпустил его. Вчера вечером. Я видел, что что-то не так, и отпустил. И теперь его нет. Но сейчас не время для вины. Сейчас время искать. Илин встретил их полуденной суетой. Рынок гудел, торговцы зазывали покупателей, дети бегали по улицам. Они разделились. Сичэнь с группой учеников начал обходить периферийные районы, опрашивая сторожей у ворот и крестьян на подступах к городу. Вэй Усянь направился к тавернам и постоялым дворам, где больше всего слухов и случайных наблюдений. Лань Чжань шёл один. Люди невольно расступались перед ним из инстинктивного страха. Первая остановка — мастерская Лю, где чинили стетоскоп Шуая. Мастер Лю, пожилой человек с умными глазами, вытирал руки о фартук, когда Лань Чжань вошёл. — Ханьгуань-цзюнь! Честь для моей лавки... — Цзян Сяо Шуай. Был здесь сегодня? Или вчера вечером? — Лань Чжань не тратил времени на церемонии. — Лекарь? Нет, сегодня не был. Вчера... тоже нет. Должен был зайти за новыми инструментами сегодня утром — договаривались. Не пришёл. Я даже думал, может, забыл... «Должен был зайти утром. Не пришёл». Слова падали в тишину мастерской, как камни в колодец. Глухо, без отзвука. — Если увидите — скажите, чтобы немедленно возвращался в Гусу, — сказал Лань Чжань, уже поворачиваясь к выходу. — Конечно, конечно... но что случилось? Лань Чжань не ответил. Он уже был за дверью. Хозяин таверны с беспокойством в глазах Вэй Усяну: — Пропал, говорите? А он же не из тех, кто просто так исчезнет. Сильный характер. Может, влип в какую-то историю? У нас по дорогам сейчас неспокойно, банда какая-то новенькая объявилась. Старый аптекарь покачал головой Лань Сичэну: — Странно, очень странно. Заказ его ждёт. Он человек слова. Если не пришёл... может, заболел? Или дорогу ему перерезали? Говорят, на южном тракте опять нападения. Каждое «не видел» было гвоздём в гроб надежды. Но хуже были другие версии. Торговец специями, бойко болтавший с соседом: — Слышал, тот лекарь из Гусу? Говорят, сбежал. Собрал вещички и в ночь. Кто-то видел, как к воротам подходил на закате. — Куда сбежать-то? — удивился сосед. — А кто его знает. Чужаков тянет на родину. Может, нашёл способ назад, в свой мир. Слухов-то сколько ходило про него... Лань Чжань, стоявший в двух шагах, замер. Сбежал. Назад, в свой мир. Мысль, которая до сих пор пряталась в самых тёмных уголках его сознания, теперь была высказана вслух чужим человеком. Она висела в воздухе, ядовитая и... логичная. «Илинский антиквариат» был закрыт. Замок висел криво, будто его запирали в спешке. — Сюэ Ян? Уехал. — сказал сосед-торговец. — Три дня назад. На юг, говорил. Странный он всегда был... может, и лекарь с ним? Они же общались. Уехал вместе. Ещё один вариант. Лань Чжань уже поворачивался, когда его взгляд упал на обочину. В пыли, почти незаметно, блеснуло что-то. Он наклонился. Складной хирургический нож. Небольшой, с костяной ручкой. Он видел его в руках Шуая десятки раз, когда тот чинил инструменты, вскрывал упаковки или просто вертел в пальцах, думая. Сердце Лань Чжаня упало, затем забилось с бешеной силой. Он поднял нож, изучая. Ни крови, ни повреждений. — Нашёл что-то? — подошёл Вэй Усянь. Лань Чжань показал нож. — Его. Здесь. Они осмотрели место. Следов борьбы не было. Трава примята в одном месте, будто кто-то упал или его положили. — Не похоже на нападение. — тихо сказал Сичэнь, присоединившись к ним. — Слишком... чисто. — Может, сам выронил? — предположил Вэй Усянь. — Бежал, споткнулся... — Или его взяли так быстро, что он не успел сопротивляться — закончил мысль Сичэнь. Лань Чжань сжимал нож в кулаке, металл впивался в ладонь. Все версии крутились в голове: Сбежал. Уехал с Сюэ Яном. Попал в засаду разбойников. Вернулся в свой мир. Каждая была возможна. И каждая была невыносима. — Что будем делать? — спросил Вэй Усянь. В его глазах читалась готовность идти на всё. — Искать дальше — сказал Сичэнь. — Ночью. С факелами. Прочесать каждую тропинку, каждый овраг между здесь и Гусу. Если его взяли... могли оставить следы. Они вернулись в Облачные Глубины уже в полной темноте. Лань Чжань направился в Беседу Тишины, сел за гуцинь и положил найденный нож рядом. Его пальцы коснулись струн. «Вопрос душе» — мелодия поиска. Она требовала полной концентрации, чистоты намерения и... ответа от того, кого ищешь. Хоть малейшего отклика в духовном мире. Лань Чжань закрыл глаза. Вспомнил Шуая, его суть, его колючую прямоту, его саркастическую улыбку. Тёплые руки, умевшие исцелять. Голос, который мог резать как нож и шептать утешения. «Отзовись. Дай знать, что ты жив. Хоть что-то». Он заиграл. Первые ноты поплыли в ночную тишину, чистые и печальные. Мелодия искала, звала, пронизывала пространство. Лань Чжань вкладывал в неё всю свою тревогу, свою ярость, свою... свою тоску. Сичэнь стоял в тени, наблюдая. Он видел, как спина брата напряжена до предела, как пальцы, обычно такие точные, слегка дрожат. Он слышал музыку, пронизанную такой болью, что самому хотелось отвернуться. Прошло полчаса. Час. Струны гуциня пели, звали, умоляли. Ответа не было. Только тишина. Глубокая, абсолютная, как будто того, кого искали, никогда не существовало. Лань Чжань играл ещё час. Потом ещё. Его пальцы начали кровоточить, но он не чувствовал боли. В конце концов, он замолчал. Он медленно поднял голову, открыл глаза. Смотрел в темноту долины. — Его нет — сказал он тихо, но в тишине ночи слова прозвучали как приговор. — Что значит «нет»? — спросил Сичэнь, выходя из тени. — Он может быть за барьером, который блокирует... — Нет — повторил Лань Чжань. — «Вопрос душе» находит даже за барьерами. Находит слабый след, эхо... что угодно. Если человек жив и его душа на этом плане... есть отклик. Даже самый слабый. Он сделал паузу, собираясь с силами для следующих слов. — Отклика нет. Совсем. Как будто его душа... — он замолчал, не в силах договорить. Сичэнь подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Есть другие объяснения. Мощные чары, место вне пространства, зеркальное измерение, о которых говорят в древних текстах... — Или он мёртв и его душа уже ушла слишком далеко, чтобы отозваться. — закончил за него Лань Чжань, в голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. Он встал, поднял нож Шуая с циновки, сжал в кулаке. — Я не верю в это. Не может он... не мог он просто... — сказал он, но в этих словах было больше надежды, чем уверенности. Он не договорил. Повернулся и пошёл прочь, в ночь, оставив гуцинь в беседке, а Сичэна с тяжёлым сердцем и пониманием, что худшее, возможно, только начинается. Следующие дни слились в один непрерывный кошмар. День второй. Лань Чжань возглавил поисковые группы сам. Они прочесали каждый метр между Гусу и Илином. Нашли следы недавней стоянки в бамбуковых зарослях пепел от костра, обрывок тёмной ткани. Ничего больше. День третий. Пришёл гонец из соседнего клана. Слышали о пропаже лекаря. Ничего конкретного, но... есть слух, что на западе видели группу людей, везущих закутанную фигуру в повозке. Не факт, что это он. Лань Чжань поехал сам. Это оказались контрабандисты, везшие больного товарища. Не Шуай. День пятый. Лань Чжань попробовал сыграть «Вопрос душе» снова. Ответа не было, только тишина, которая с каждым разом становилась всё громче. Он перестал спать. Перестал есть нормально. Его дисциплина, всегда бывшая его опорой, превратилась в машину поиска. Он патрулировал границы Гусу каждую ночь, его белые одежды мелькали в темноте как призрак. Ученики начали бояться его. Он был резок, нетерпелив, его холодная ярость прорывалась в самых неожиданных моментах. День седьмой. Сичэнь застал его стоящим у двери комнаты Шуая. Лань Чжань не заходил внутрь, просто стоял, касаясь косяка, где Шуай часто прислонялся, наблюдая за дождём. — Он обещал оставить записку, если уйдёт. Помнишь? «Ушёл за чемоданом полыни. Не умер». Он бы оставил. — Я знаю — сказал Сичэнь. Он хотел добавить «он жив», но слова застряли в горле. Слишком много дней без вестей. Слишком чистое исчезновение. День десятый. Вэй Усянь пришёл к Лань Чжаню в кабинет. Тот сидел за столом, глядя в одну точку. — Если бы не моя история... он бы не ушёл один — сказал Вэй Усянь. В его голосе была вина, настоящая, тяжёлая. Лань Чжань поднял на него глаза. В них не было обвинения. Была только усталость, страшная, бездонная усталость. — Не твоя вина. Моя. Я отпустил его. Видел, что что-то не так... и отпустил. Они сидели молча, двое мужчин, объединённые общей потерей и разными видами вины. День четырнадцатый. Вечер. Лань Чжань снова в Беседе Тишины. Он не играл уже несколько дней, не мог выносить этой тишины в ответ. Он просто сидел, смотря на звёзды, с ножом Шуая в руке. Где ты? — думал он, и мысль эта была уже не яростной, а усталой, почти безнадёжной. Жив ли? Если жив... почему молчишь? Если умер... почему не отозвался душа? Сичэнь принёс ему чай, поставил рядом. — Мы сделали всё, что могли — тихо сказал он. Лань Чжань кивнул, не отрывая взгляда от неба. — Не всё. Пока он не найден ничего не сделано. Но в его голосе была только упрямая, почти безнадёжная решимость. Как у человека, который копает туннель голыми руками, зная, что конца не будет, но не может остановиться, потому что остановка означает признать, что тот, кого он ищет, уже в конце этого туннеля мёртв. «Дай знать. Любой ценой. Жив или мёртв — просто дай знать. Потому что эта тишина... она убивает». Где-то там, за пределами этой тишины, за барьером, который не пропускал звуков, Шуай провёл свои первые две недели в плену. А Лань Чжань провёл свои в плену собственной беспомощности.