Ангел в белой одежде

Они ехали быстро, почти без остановок. Десять лучших учеников Гусу, Сичэнь и Лань Чжань. Храм Гуаньинь появился перед ними на закате. Он стоял на уступе скалы, древний, из тёмного камня, и казался естественным продолжением горы. Воздух вокруг него мерцал. — Барьер. — сказал Сичэнь, останавливая коня. — Многослойный. И… не только для защиты. Лань Чжань уже слезал с седла. — Барьер скрывает то, что внутри. Острая и болезненная надежда пронзила его. Он жив. Должен быть жив. Они оставили коней, подошли к границе мерцания. — Входим. Будьте готовы ко всему. — сказал Лань Чжань. Он пересёк границу первым. На ступенях, перед дверями, сидел человек. Вэй Усянь. Он сидел склонившись, одна рука прижимала окровавленный бок. Его лицо было бледным, в грязи и ссадинах. Из тени у дверей вышел Цзинь Гуаньяо. Он улыбался — той самой, вежливой, смертельно опасной улыбкой. — Ханьгуань-цзюнь. Как вовремя. Мы как раз собирались начинать. За ним, из темноты храма, вышла дюжина человек в тёмных одеждах. У каждого в руках были луки со стрелами в боевой готовности. Лань Чжань смотрел на Вэй Усяна, на кровь на его одежде, на то, как тот почти не мог держаться прямо. — Отпусти его — сказал Лань Чжань. — Отпустить? — Цзинь Гуаньяо сделал шаг вперёд, остановился рядом с Вэй Усянем. В его руке появилась тонкая нить. — Но мы только начали договариваться. Господин Вэй был так любезен, что пришёл первым, чтобы предупредить вас. Героически. Безрассудно. Лезвие коснулось горла Вэй Усяна. — Видите ли, я устал от недопониманий. Вы, праведные господа, всегда пытаетесь всё усложнить. Давайте упростим. Его глаза встретились с глазами Лань Чжаня. — Вы с братом запечатаете свою духовную энергию. Иначе. — Цзинь Гуаньяо слегка надавил лезвием нити, на шее Вэй Усяня выступила алая капля — я перережу ему горло. Выбор прост: ваша сила или его жизнь. Вэй Усянь стиснул зубы, его глаза, полные ярости и боли, встретились с глазами Лань Чжаня. — Не делай этого. Это ловушка. Сичэнь едва слышно прошептал: — Он убьёт нас всех, как только мы лишимся силы. Это бессмысленно. — Возможно — парировал Цзинь Гуаньяо, будто слышал их. — Но у вас есть шанс прожить ещё несколько часов. Или увидеть, как ваш дорогой человек истекает кровью прямо сейчас на ваших глазах. Выбор, повторюсь, прост. Лань Чжань взглянул на Вэй Ина. На каплю крови, ползущую по его шее. На напряжённые мышцы его плеч. И кивнул. Одно короткое, безоговорочное движение. — Хорошо. Цзинь Гуаньяо удовлетворённо улыбнулся. — Мудрое решение. Лань Чжань и Сичэнь парой движений рук закрыли свои ци. — Прекрасно. Теперь внутрь. Не пытайтесь сопротивляться. Лань Чжань шёл, чувствуя непривычную тяжесть в конечностях, пустоту в груди. Их усадили на холодный каменный пол у стены. Вэй Усяня почти бросили рядом, он прижал руку к ране на боку, дыша прерывисто. Цзинь Гуаньяо наблюдал за ними с вежливым, почти академическим интересом. — Устройтесь поудобнее. У нас есть время до наступления полнолуния. Лань Чжань, игнорируя его, повернулся к Вэй Ину. — Как рана? — Живу. Ребра… беспокоят больше. Но живу. А ты? Чувствуешь… опустошение? Лань Чжань кивнул. Да, опустошение. Именно это слово. Как будто вырезали часть его души. В этот момент Цзинь Гуаньяо, наблюдавший за их коротким обменом, мягко хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Ах, да. Пока вы восстанавливаете силы для нашей… беседы, я, пожалуй, представлю ещё одного гостя. Того, чьё отсутствие, как я понимаю, так вас терзало последние дни. Он жестом одному из своих людей у стены. Тот кивнул и скрылся в тёмном проходе. Лань Чжань замер. Всё его существо напряглось, предчувствуя удар. Нет. Не может быть. Через минуту из темноты вывели фигуру. Шуай. Он шёл сам, но его вели под руки двое стражников. На нём была его одежда помятая, в пыли, с разрывом на рукаве. Лицо бледное, под левым глазом красовался свежий синяк, на щеке ссадина. Но его глаза были ясными, острыми, полные высомерного безразличия, кторое он умел включать, когда хотел сохранить лицо. Лань Чжань не смог сдержать резкого движения вперёд, но магические шнуры, сковывавшие его запястья остановили его. По его лицу пробежала волна неконтролируемой ярости. В золотых глазах вспыхнул такой огонь, что даже Цзинь Гуаньяо на мгновение отступил на шаг. — Цзян Сяо Шуай был… гостем последние две недели. Очень стойким гостем, надо сказать. Но, как видите, в целости и сохранности. Пока что. — мягко произнёс Цзинь Гуаньяо, наслаждаясь реакцией Шуая посадили у противоположной стены, его взгляд встретился с взглядом Лань Чжаня через зал. Лань Чжань медленно выдохнул, заставляя ярость отступить, смениться ледяным, вычислительным спокойствием. Шуай жив. Это главное. Он откинулся на холодный камень, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он нашёл его. Теперь нужно было его забрать. Цзинь Гуаньяо медленно прошелся перед пленниками, его шаги отдавались эхом в каменном зале. Он остановился напротив Лань Чжаня. — Интересно, Ханьгуань-цзюнь, вы играли «Вопрос душе»? Искали его душу в этих двух неделях? И что вы услышали в ответ? Тишину? Пустоту? Лань Чжань молчал, его лицо было каменным, но глаза, прикованные к Шуаю, выдавали внутреннюю бурю. — Конечно, тишину — сам ответил Цзинь Гуаньяо, улыбаясь. — Потому что его не было там, где вы искали. В зазеркалье, пространстве, которое этот древний храм умеет создавать. Туда не доходят духовные зовы. Туда не проникает свет. Только тьма и тишина. — Он повернулся к Шуаю. — Две недели в абсолютной тишине, лекарь. Как ты это выдержал? Большинство сходят с ума к пятому дню. Шуай не ответил. Он просто смотрел на Цзинь Гуаньяо. — О, молчит. А ты, Вэй Усянь, что скажешь? Удивлён искусностью моего укрытия? Вэй Ин, стиснув зубы от боли в боку, всё же нашёл в себе силы для сарказма: — Удивлён? Только тем, что у тебя хватило ума найти дыру потемнее, чтобы спрятаться. Искусность тут ни при чём. Крысы тоже умеют находить щели. Цзинь Гуаньяо рассмеялся. — Всегда обожал твой язык, Вэй Усянь. Такой… живой. Даже когда тебе ломают рёбра и держат под кинжалом. Но вот ты сидишь здесь, связанный, потому что пришёл спасать своего названного брата Цзян Чена от меня. А ведь именно ты, много лет назад, подарил ему самую большую силу в его жизни. Своё золотое ядро. Ты отдал часть своей души человеку, который всегда тебе завидовал. — Молчи — прошипел он. В этот момент с грохотом распахнулись массивные двери храма. На пороге, залитый лунным светом, стоял Цзян Чен. Его лицо искажала ярость, в руке сверкал меч. — ЦЗИНЬ ГУАНЬЯО! — его рёв наполнил зал. Он рванулся вперёд, но Цзинь Гуаньяо даже не пошевелился. Он лишь поднял руку. — Цзян Чен, Цзян Чен… всегда импульсивный. Всегда слишком поздно. Знаешь, что самое смешное? Ты носишь в себе его дар. Дышишь его силой. И при этом ненавидишь его всем сердцем. Разве это не прекрасная поэзия неблагодарности? Цзян Чен замер. В этот момент замешательства люди Цзинь Гуаньяо набросились на него. Бой был коротким — Цзян Чен, дрался машинально. Через минуту его уже прижимали к полу рядом с остальными. Шуай, наблюдая за этой сценой, чувствовал, как в его груди что-то переворачивается. Он смотрел на Вэй Усяня, который сидел, опустив голову, не в силах встретиться взглядом с Цзян Ченом. Я думал, что он просто «роза», которую нужно защищать. А он… он сам был готов уничтожить себя ради другого. А потом взгляд Шуая перешёл на Лань Чжаня. И я думал о Лань Чжане неправильно. Он видит в нём силу. Героизм. Да, именно героизм — не в битвах, а в этой тихой жертве. Шуай почувствовал облегчение. В дальнем углу зала появилась фигура. Высокая, худощавая. Сюэ Ян. Он вышел на свет, его красные глаза медленно обошли зал, остановившись на Шуае. Цзинь Гуаньяо кивнул ему. — Вовремя. Присмотри за лекарем. Убедись, что он в форме для ритуала. Сюэ Ян молча подошёл к Шуаю. Его лицо было бесстрастным, но когда он наклонился, якобы чтобы проверить пульс, его губы почти коснулись уха Шуая. — Скучал по нашему чаю, лекарь? — прошептал он. Быстрыми, ловкими движениями, скрытыми от посторонних глаз телом, он надел ему амулет с тёмным камнем, спрятав под воротник Шуая. Развязал магические шнуры на его запястьях и вложил в ладонь маленький мешочек. — Твоё «Серебристое безмолвие». Я… усилил его. Брось в лицо. И ради всего святого, не вдыхай сам. Шуай сжал мешочек в кулаке, кивнул почти незаметно. Лань Чжань увидел, как плечи Шуая на мгновение напряглись, когда холодный камень амулета коснулся кожи. Увидел, как пальцы Шуая непроизвольно сжали что-то, переданное в ладонь. Что он ему дал? Яд? Оружие? Сичэнь, наблюдавший с присущей ему проницательностью, уловил странную динамику. Сюэ Ян — известный своей непредсказуемостью и жестокостью — вёл себя с Шуаем не с грубой проверкой. А Шуай, вместо того чтобы отшатнуться от прикосновения опасного предателя, принял его — кивком, едва уловимым движением головы. Между ними что-то есть. Договорённость? Или ловушка в ловушке? Сичэнь встретился взглядом с братом, увидел в нём ту же настороженную ясность. Взгляд Цзян Чена задержался на резком профиле Сичэня, который наблюдал за сценой с такой концентрацией, что казалось, он пытается услышать сами шёпоты. В памяти Вэй Усяна всплыла их встреча в Илине. О, малыш, у тебя оказались интересные друзья, — подумал Вэй Ин с горькой усмешкой. И впервые за весь вечер в его груди шевельнулась не просто надежда, а азартная уверенность: игра ещё не кончена. Сюэ Ян выпрямился, сделал вид, что поправляет одежду на Шуае. — Готов — сказал он Цзинь Гуаньяо. Цзинь Гуаньяо вернулся в центр зала. Лунный свет через высокое окно падал на него, делая его фигуру почти призрачной. — Вы все думаете, что я монстр, — начал он тихо. — Что я жажду власти ради власти. Но вы… вы выросли в чистых домах, в любви, в признании. Вы не знаете, каково это — родиться в грязи. Он посмотрел на своих пленников, в его глазах горела неизлечимая боль. — Вы говорите о чести, о долге, о любви. Какая может быть честь у сына шлюхи? Какой долг у того, кому мир не должен ничего? Любовь? Моя мать любила меня… и эта любовь привела её в могилу. Этот ритуал… он даст мне силу, которая не зависит от происхождения. От имени. От одобрения таких, как вы. Я стану законом сам для себя. И тогда… тогда, может быть, в мире, который я построю, ни один ребёнок не будет рождён в таком аду, как я. Все замерли. В этой тяжёлой тишине Шуай сжимал в ладони мешочек с «Серебристым безмолвием», чувствуя холод амулета на груди. Жди своего момента. И я подожду своего. — думал он, глядя на Лань Чжаня. Тяжёлая тишина после исповеди Цзинь Гуаньяо висела в воздухе. Первым её нарушил Вэй Усянь: — Боль не оправдание. Моё детство тоже не было усыпано лепестками роз, знаешь ли. Но я не стал… таким. — Он с ненавистью ткнул подбородком в сторону Цзинь Гуаньяо. Сичэнь заговорил мягче: — Ты прав в одном — мир жесток и несправедлив. Но ты выбрал не изменить эту жестокость, а воспроизвести её, лишь поменявшись с ней местами. Ты стал тем самым купцом у забора, только теперь ты внутри, а другие смотрят из грязи. Лань Чжань заговорил, не повышая голоса. Он произносил слова медленно, отчеканивая каждый слог, а его золотые глаза горели холодным пламенем: — Твоя боль твоя. Твоя месть твоя. Но он — взгляд Ланя метнулся к Шуаю — он мой. И если с его головы упадёт хоть одна волосинка по твоей вине, я найду тебя. В этом мире или в следующем. В теле живого или в виде призрака. И я растяну твою смерть на столько веков, сколько песчинок в пустыне. Понял? Цзинь Гуаньяо замер на секунду, затем его губы растянулись в ядовитой улыбке. Он медленно захлопал в ладоши, насмешливые аплодисменты. — Браво, Ханьгуань-цзюнь! Браво! Вот она истинная суть благородного господина из Гусу! Угрозы. Насилие. Воля, закованная в лед. Ты стоишь здесь, связанный и обессиленный, и грозишь мне вечной мукой за волос с его головы… а сам, должно быть, даже не заметил, как ты сам вырвал у него целые пряди, когда тащил его за собой в свою идеальную, вымерзшую реальность? Ты — ходячий парадокс, Лань Чжань. Хранитель, который калечит. Защитник, который душит. И сейчас ты предлагаешь мне судьбу хуже смерти? Ха, я родился в судьбе хуже смерти. Твои угрозы для меня, как сказки на ночь. Страшные, но не настоящие. В отличие от вот этого… Он повернулся и жестом указал на древние стены храма, на мерцающий в центре ритуальный круг. — …что очень скоро станет реальностью. И тогда посмотрим, чьи угрозы окажутся весомее. Шуай поднял голову, и его голос, тихий, но чёткий, разрезал напряжённый воздух: — Лань Чжань. Довольно. Не трать силы на угрозы. Они бесполезны для таких, как он. — Затем он перевёл взгляд на Вэй Иня и Сичэня. — Вэй Усянь, Лань Сичэнь. Присмотрите за ним. Он… он на грани. Не дайте ему сделать что-нибудь глупое из-за меня. В этой простой просьбе была такая глубина доверия и заботы, что у Лань Чжаня перехватило дыхание. Цзинь Гуаньяо сделал несколько шагов к Шуаю, его лицо исказила гримаса ложной жалости. — Мне искренне жаль, знаешь ли. Ты умный. Решительный. В других обстоятельствах… Но ты идеальный проводник. Твоя душа, твоё происхождение из другого мира нарушают правила этого. Ты ключ, которым можно отпереть дверь, запечатанную веками. Он подошёл вплотную, наклонился. Шуай поднял голову и встретил его взгляд своим полным холодной решимости. Взглядом человека, который уже всё просчитал и принял решение. — Жаль — тихо сказал Шуай. — Что? — не понял Цзинь Гуаньяо. — Жаль, что ты не спросил, хочу ли я быть твоим ключом. Когда Цзинь Гуаньяо замер в недоумении, Шуай резко встряхнул кулак, разжал пальцы и бросил облако серебристой пыли прямо перед лицом Цзинь Гуаньяо, отворачиваясь и задерживая дыхание в последний момент. Цзинь Гуаньяо втянул воздух, его лицо исказилось гримасой ужаса, глаза выкатились, рот открылся в беззвучном крике. Он схватился за горло, но не мог издать ни звука. Его тело сковала абсолютная, ледяная парализующая волна. Он рухнул на колени, потом на пол, беззвучно хрипя, пальцы скребли каменные плиты. Шуай, отброшенный резким движением и всё же наглотавшийся мельчайшей взвеси, тоже получил удар. В груди вспыхнула жгучая боль, как будто лёгкие наполнились стеклом. Он закашлялся — сухо, мучительно, чувствуя, как сознание уплывает, как звуки становятся ватными. Его тело ослабело, он осел на пол, сползая по стене. В храме воцарился хаос. Люди Цзинь Гуаньяо, увидев падение предводителя, в панике бросились к выходу, сметая друг друга. Сичэнь и Цзян Чен, воспользовавшись суматохой, сорвали с себя ослабевшие путы. Между ними, в этой вспышке совместного действия, пробежало мгновенное понимание без слов, когда их плечи на миг соприкоснулись, прорываясь к парализованному Цзинь Гуаньяо. Цзян Чен приставил меч к его горлу, а Сичэнь быстрыми движениями наложил на него чары подавления, его пальцы двигались с грациозной, смертоносной точностью, от которой у Цзян Чена забилось сердце. Но Лань Чжань не видел ничего, кроме Шуая. Он рванулся к нему. — Шуай! Шуай, смотри на меня! Дыши! Лань Чжань подхватил его, прижимая к себе. Руки тряслись так, что он едва мог удержать его голову. «Нет, нет, нет, только не это, я только что нашёл тебя…» Шуай ещё что-то видел. Расплывчатый силуэт, золотые глаза, полные такого ужаса, какого он никогда не видел даже в день их самой страшной ссоры. Хорошо, — пронеслось в его затуманивающемся сознании сквозь жгучую боль в груди. Смог… Цзинь Гуаньяо… лежит… Не тронет больше… никого… Удовлетворение от удачно проведённой, отчаянной операции смешивалось с нарастающей волной физического кошмара. Ему было невыносимо больно. Каждый вдох резал лёгкие изнутри ледяными осколками, сердце колотилось где-то в горле, а тело не слушалось, становясь тяжёлым. Он попытался сфокусировать взгляд на лице над собой. Губы дрогнули. Он собрал последние крохи воздуха, последние силы воли, чтобы прошептать — не жалуясь, а констатируя факт, как врач, сообщающий диагноз: — Лань… Чжань… Мне… очень… больно… — каждый слог давался мучительно, голос был хриплым шёпотом, едва слышным. Стон, вырвавшийся из самой глубины его разрушающегося тела. Его глаза, ещё секунду назад полные решимости, теперь стали стеклянными. Веки дрогнули и медленно закрылись. Тело окончательно обмякло в объятиях Лань Чжаня, став безвольной тяжестью. Короткая, пронзительная мысль Шуая перед тем, как тьма поглотила его полностью: «Всё же… лучше умереть, действуя… чем сгореть в тишине… Прости… что опять… твоя проблема…» Сюэ Ян быстро подбежал, его красные глаза были серьёзны. Он грубо оттолкнул Ланя, склонившись над Шуаем. — Что ты сделал?! Что это за пыль?! — закричал Лань Чжань, хватая его за одежду. — Не время для вопросов! — рявкнул Сюэ Ян, вырываясь. Из складок одежды он достал маленький флакон с густой синей жидкостью. — Это «Серебристое безмолвие». Усиленный вариант. Он парализует нервную систему, останавливает дыхательный центр. Антидот есть только у меня. И его очень мало. Он приоткрыл рот Шуая, пытаясь влить жидкость. Руки Лань Чжаня дрожали, он готов был разорвать Сюэ Яна на части, но понимал — только он знает, как спасти. — Почему? Зачем ты дал ему это? — прошептал Лань Чжань. Сюэ Ян, не отрываясь, бросил через плечо: — Потому что он купил яд, чтобы спасти всех. А я дал ему яд, чтобы он выжил. Теперь заткнись и помоги, держи его голову! Лань Чжань повиновался, его пальцы нежно, но крепко обхватили голову Шуая. Он смотрел на его бледное, застывшее лицо. Живи. Пожалуйста, живи. Я только что нашёл тебя. Не забирайся обратно в тишину. Не оставляй меня в ней одного. Он положил ладонь на грудь Шуая, прямо над сердцем. Другую на его холодный лоб. Его энергия потекла сквозь пальцы тонким ручейком, капля за каплей. Силой воли. Силой отчаяния. Он чувствовал, как его собственная сила тает, как тело начинает дрожать от перегрузки. Из носа потекла тонкая струйка крови. — Я научусь… говорить. Обещаю. Буду говорить каждый день. О погоде. О каше. О твоих дурацких носках, которые ты вечно теряешь… — голос его прервался, энергия на миг вспыхнула ярче, отчаяннее. — Только открой глаза. Услышь меня. Я буду… самым болтливым на этом свете… только дай мне шанс… Он вплетал в угасающую жизненную силу Шуая нити своей силы, пытаясь удержать его. — Возьми. Возьми всё. Всё, что есть. Мою силу, мою дисциплину, мою… мою жизнь, если надо. Ты научил меня жить в хаосе… — его голос сорвался, стал шёпотом. — Научил дышать… научи меня теперь… как отдать тебе всё, чтобы ты остался. Он наклонился, прижался лбом к виску Шуая, к тому месту, где обычно пульсировала жилка, когда тот злился. Теперь там была только холодная тишина, которую он пытался заполнить теплом своего духа. — Пожалуйста, — прошептал он в его волосы. — Пожалуйста, не уходи. Я только… я только научился. Дышать с тобой. Чувствовать погоду. Я не хочу… не хочу обратно в вечную ясность. Она пустая. Она мёртвая. — Его рука сжала плечо Шуая так, что пальцы побелели, даже передавая в него энергию. — Ты обещал. Обещал быть моей добровольной проблемой. Ты не имеешь права… не имеешь права перестать… — Помнишь, как ты дразнил меня за утреннюю кашу? Говорил, что в Гусу даже овёс умеет быть печальным. А я… я тогда просто смотрел, как ты её ешь, и думал, как странно, что кто-то может сделать даже кашу… живой. — Помнишь твой стетоскоп? Я отнёс его чинить… хотел подарить тебе новый… чтобы ты слышал… чтобы ты всегда слышал… — Ты говорил, что я приношу тебе погоду. Грозу, солнце, назойливый дождик… Вернись. Принеси мне ещё. Любую. Даже ураган. Я буду благодарен за каждый ливень, за каждую тучу… только вернись… и стань моим хаосом снова. Стань моим дождём. Моей грозой. Моей… самой живой проблемой. Пожалуйста. Если ты уйдёшь, возьми меня с собой. Я не останусь в мире, где снова тихо. Где снова пусто. Где снова нет тебя.