FAMIGLIA: Cosa Nostra

Воздух в Неаполе был густым и соленым, но в главном холле особняка Каса он казался выжженным, пропитанным порохом и старой ненавистью. Подавление бунта старой гвардии заняло меньше суток с момента прибытия, но оставило после себя горький осадок.  Несколько старых, седовласых солдат, теперь стояли на коленях перед их Высочеством со связанными за спиной руками. Их обвиняли в заговоре и нападении на Ачиля — чтобы «очистить честь клана» от предательства, запятнавшего ее связью с Эспозито. Однако, эти старые псы пока что даже не подозревали, что «запятнал честь клана» далеко не Ачиль.  Тень, отделившаяся от стены, оказалась Гастоном. Он не появился — он материализовался, и само пространство комнаты сгустилось и похолодело от его присутствия. Он стоял, прислонившись к каменной кладке, и его поза, казалось, говорила о скучающем безразличии. Но это была ложь, мираж его спокойствия. Всего за мгновение до этого его лицо было непроницаемой маской. Но когда его взгляд, тяжелый, как свинец, скользнул по бледным, перекошенным от страха физиономиям заговорщиков, маска дала трещину. И сквозь эти трещины хлынула такая первобытная ярость, что воздух, казалось, закипел. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, налились густой, темной кровью. Белки исчезли в паутине алых прожилок, а зрачки сузились в две черные, блестящие точки, словно у разъяренного хищника. В них не было ни капли человеческого тепла, только ледяное, бездонное презрение. Скула на его щеке нервно задергалась — мелкий, быстрый тик, как у загнанного в угол зверя, который вот-вот сорвется с цепи. Каждое подергивание было молчаливой кричащей руной, высекающей его абсолютное отвращение. Его губы, плотно сжатые, побелели от напряжения. Ноздри раздулись, вбирая воздух, словно он вынюхивал запах их страха и предательства — и этот запах был для него отвратителен. На его лице застыла гримаса, в которой смешались омерзение, как от чего-то липкого и низкого, и чистая, неразбавленная ненависть. Каждая морщина, каждый жесткий уголок рта кричали о том, что эти люди перед ним — не просто враги, а нечто недостойное, грязь, которую нужно стереть. Именно в этом кипящем котле эмоций, идеально контролируемом, но от того еще более страшном, он и совершил движение. Плавное, почти небрежное. Пистолет в его руке был не оружием, а продолжением его воли. Два выстрела прогремели не громом, а холодным, демонстративным ударом хлыста. Он даже не смотрел на потолок, куда летели пули, осыпая заговорщиков легкой штукатурной пылью. Его кровавый, безумный взгляд был пригвожден к ним. — Видите эту пыль? Это могли быть ваши мозги. Это милость. Единственная и последняя, — пронеслось в его голове. Грохот выстрелов растворился в звенящей тишине. И снова, медленно, ярость стала отступать, втягиваться обратно, как щупальца. Кровь отхлынула от глаз, скула замерла, лицо вновь начало каменеть. Но впечатление было уже произведено. Они видели демона, выглянувшего на мгновение из-под маски холодного человека. И этого было более чем достаточно. Исход «переговоров» был решен не пулями в потолке, а той адской бездной гнева, которую на миг приоткрыл перед ними Гастон. Без лишней крови, но с леденящим душу пониманием, на волоске от которой они только что висели. — Вы хотели мести моему брату? — спросил Санто, и его глаза, холодные, как гранит, медленно скользнули по лицам старейшин, — а значит — вы решили мстить мне. Один из стариков, с влажными от ужаса глазами, попытался вставить слово, подняв дрожащую руку. — Дон Санто, мы лишь думали о благе семьи, о нашей чести... — Молчать! — голос Санто не повысился. Он стал резким и абсолютно плоским, как удар топора по плахе. Жест, которым он остановил старика, был отрывистым и окончательным, словно он перерезал невидимую нить, — ваши слова больше ничего не стоят. Ваши кровь и жизни тоже.  Он медленно, почти задумчиво кивнул Гастону. Тот не кивнул в ответ. Он просто изменился. Из статуи у стены он превратился в орудие. Его движения были лишены какой-либо театральности — только пугающая, отработанная эффективность. Первый выстрел ударил в тишине, оглушительно громко. Пуля вошла предателю прямо в центр лба. Звук был не звонким, а тупым и влажным, словно разбили спелый плод. На мгновение в воздухе повисло багровое облачко, а тело старика, еще сохранившее выражение мольбы, откинулось на спинку кресла. Из аккуратной черной дыры на лбу хлынул густой поток, заливая седые брови и стеклянные глаза. Второй выстрел. Третий. Гастон не торопился. Он методично перемещал дуло с одной цели на другую. Пули входили не в сердце, а в живот, в плечо, в бедро. Комната огласилась нечеловеческими криками, которые почти мгновенно захлебывались хрипами и бульканьем. Один из заговорщиков, сидевший ближе к середине стола, рванулся в сторону, опрокинув тяжелый стул с грохотом. Следующая пуля настигла его в основании шеи, разорвав артерию. Алая струя с сильным, свистящим звуком ударила в полированную столешницу, залив разложенные бумаги и заплескав на вощеное дерево. Воздух в считанные секунды пропах порохом, медью и испражнениями. Пятый выстрел. Шестой. Тела сползали на пол, бились в последних конвульсиях, пятная дорогой персидский ковер яркими, быстро темнеющими пятнами. Десятый выстрел добил последнего, кто еще хрипел, уткнувшись лицом в лужу. Воцарилась новая тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем, капанием и жутковатым скрипом — это одно из тел, зацепившись ногой за ножку стола, медленно сползало окончательно на пол. Санто стоял неподвижно. Он не моргнул, не отвел взгляда. Его лицо было маской из чистого льда, на которой отражались предсмертные гримасы. Он смотрел, как огромная, единая лужа крови, переливаясь багровыми и черными оттенками, медленно, но неотвратимо расползается по intricate узору ковра, пропитывая его насквозь, поднимаясь по ворсу, как ядовитый цветок. — Убрать, — прозвучал его приказ.  Дверь распахнулась, и вошли бойцы. Их лица были бесстрастны. Они действовали быстро, без слов, хватая еще теплые тела за руки и ноги. Одежда мертвецов тяжело хлюпала, с них стекали капли, оставляя за собой на паркете длинные, липкие бордовые полосы. Их потащили прочь — к подготовленному во дворе костру, где предательство должно было обратиться в пепел. В кабинете остались они вдвоем. Запах смерти висел плотным одеялом. Гастон молча, не глядя на хаос вокруг, подошел к дубовому бару. Стеклянная посуда звенела в его твердых руках. Он налил два бокала золотистого виски, аккуратно, до краев. Подошел к Санто, протянул один бокал. Их пальцы на мгновение соприкоснулись на хрустале — одинаково холодные и твердые. Санто принял бокал, медленно поднес его к губам, глядя поверх края не на тела, а в темное окно, в отражение комнаты, залитой кровью и освещенной мягким светом ламп. Он отпил медленный глоток. Виски, выдержанный и дымный, смешался на его языке с привкусом пороха и власти. — Грызня старых псов, — произнес Гастон, отхлебнув, — предсказуемо и скучно. — Скучно? — Санто с грохотом поставил бокал. — Не трать силы на гнев. Он им не стоит. В этот момент на стол мягко упал кремовый конверт с восковой печатью, который Санто вытащил из своего пиджака. Выдохнув, он распечатал конверт. Глаза пробежали по изысканным каллиграфическим строчкам. Лицо его стало каменным.

***

Не подлежит копированию или обсуждению. Только для глаз адресата.

От: Дон Винченцо Люцци, от имени Высшего Совета Каморры, Рим

Кому: Дону Санто, подклану Каса, Неаполь

Тема: Требование о явке

Дон Санто, Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. Вызываю Вас в Рим. Ваше присутствие необходимо для Совета, который соберётся в полном составе через неделю после получения Вами письма, в полдень, по адресу, который будет сообщён Вам отдельно, в день Вашего приезда. Повод для данного собрания крайне серьёзен и касается непосредственно Вас и деятельности Вашего подклана. На стол Совета легли тревожные доклады и свидетельства, которые, будучи подтверждёнными, указывают на акты неповиновения, сепаратные переговоры и действия, пахнущие предательством по отношению к устоям нашей организации и данным Вами клятвам. Высший Совет намерен заслушать Ваши объяснения. Вам будет предоставлено слово, чтобы Вы могли пролить свет на эти тёмные дела и ответить на вопросы, которые мы сочтем нужным задать. Рассматривайте эту возможность не как проявление слабости, а как акт уважения к Вашему положению и былым заслугам. Молчание или неявка будут расценены как признание Вашей вины. Не приходите с пустыми руками. Привезите с собой отчёт о всех Ваших операциях за последний год, включая финансовые потоки и контакты с внешними сторонами. Ваша честность в этом вопросе станет для Совета главным мерилом. Что касается гарантий Вашей неприкосновенности на земле Рима — Вы находитесь под моей личной защитой на время пути и на время проведения Совета. Нарушить это правило — значит объявить войну лично мне. О Ваших дальнейших передвижениях после вынесения приговора позаботится Совет. Не заставляйте нас присылать за Вами повторное приглашение. Второе приглашение Вы получите не на бумаге, а в виде свинца. Да хранит Вас разум, и да направит Вас совесть на путь истинный.

С надеждой на Вашу благоразумность,

Дон Винченцо Люцци.

***

— Рим, — коротко бросил он, отдавая письмо Гастону, — Высший Совет.  Гастон, пробежав глазами текст, фыркнул. — Старики боятся, что наш союз лишит их власти. Обычная политика. — Не обычная, — поправил его Санто. — Это ультиматум. Приеду — буду оправдываться, как ребенок. Не приеду — объявят врагом. Пока они обсуждали дальнейшие шаги, дверь в кабинет вновь приоткрылась. Вошел один из младших бойцов, Лука. В его руке был небольшой белый конверт без марки и обратного адреса. — Дон, это только что передали у ворот особняка. Сказали — лично вам. Санто взял конверт. Он был легким. Внутри лежала обычная флешка. Ни записки, ни объяснений. Предчувствие, холодное и острое, как игла, кольнуло его под сердце. Он молча воткнул флешку в порт своего защищенного ноутбука. На экране был один файл. Гастон, стоя за его спиной, нахмурился. — Что это? Санто не ответил. Он щелкнул по файлу. Кадры затравленно дергались, качество было низким, но происходящее было ясным, как удар ножа. Бар. Молодой, дикий Киро, с пустыми глазами. И он. Худой, темноволосый омега с большими, испуганными глазами. — Сону, — хрипло прошептал Санто. Его голос дрожал как никогда прежде. Звука в видео не было, но Санто услышал все — тихие мольбы брата, грубый смех Киро, скрежет стула о пол. Он смотрел, как его молодость, его невинность, его тихий, мечтательный брат, которого он так плохо защитил, был прижат к стене, унижен, осквернен.

***

Санто застал Сону в слезах в его комнате. — Что случилось? — строго спросил он. — Ничего, просто... я устал, Намджун. От всего этого, — Сону отвернулся к окну. — Я не создан для этой жизни.  — Эй, что ты говоришь? Ты должен быть сильным. Ты и есть сильный, соберись, — голос Санто прозвучал резко, но нежно. — Я ненавижу этот мир! — впервые в жизни Сону крикнул на него. И тут же сник. — Прости... Я просто хочу, чтобы все закончилось. Санто, ослепленный своими обязанностями старшего брата, в мире, в котором остались только они вдвоем, не разглядел в его словах последней мольбы о помощи. Он ушел, хлопнув дверью. А через два дня звонок. Тихий, прерывистый голос на том конце провода. — С прискорбием сообщаем, что мы нашли вашего брата у подножья реки. Предварительно — самоубийство.

***

Экран ноутбука погас. Санто сидел не двигаясь. Гастон, видевший лишь отблеск экрана в стеклянной дверце шкафа, понял не все, но достаточно, чтобы сжать кулаки. — Намджун... — начал он. Но Санто резко встал, выдернул флешку и с силой швырнул ее в камин, где уже тлели угли. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, пожирая цифровое свидетельство кошмара. Из его глаз, вопреки всей его воле, потекли слезы. Тихие, горькие.  — Намджун? — Гастон подошел ближе, его голос был необычно мягким. Он повернулся к Гастону, его лицо снова стало маской Дона. — Подавим этот бунт здесь до конца. А потом... потом я позвоню Данте. Он подошел к окну, глядя на ночной Неаполь. Его город. Его крест и проклятие. Его наследие.

***

Солнечный свет в Неаполе был другим — резким, обжигающим, лишенным той мягкой меланхолии свойственной ему. Он падал на мостовую пыльного переулка, где должны были состояться переговоры между Каса и Эспозито. Первые за долгие годы. Прямой разговор с врагом, банальная дележка порта. Санто стоял у стены, его взгляд был ледяным. Внутри все колотилось. Он знал, что сейчас увидит их. Дона Данте и его правую руку — того самого демона в человеческом обличье, чье имя он носил в своем сердце все эти годы, как занозу, облитую ядом.  Ворота открылись. Вошел Данте — собранный, опасный, его властная аульта ощущалась даже на расстоянии. А за ним... За ним ввалился он. — Сельвупле, наш неаполитанский король. А ты подхудал с последней встречи. Нервишки шалят в последнее время? — язвительно прокричал Киро, широко улыбаясь. — Киро, — строго произнес Данте, гляда на своего капобастоне. — Прошу прощения, бьюсь головой о землю, — с поднятыми руками процедил Киро. Санто сжал кулаки в карманах, ногти впились в ладони. Он готовился увидеть монстра. Существо с клыками и кровавыми глазами, исчадие ада, которое могло сломать что-то чистое и светлое. Но он увидел человека. Высокого, крепко сбитого, с насмешливыми, слишком живыми глазами. И эти глаза. В них была боль. Глубокая, запрятанная за километрами иронии и бравады, но боль. Как шрамы, которые ноют перед дождем. Переговоры начались. Данте говорил четко, по делу. Киро стоял чуть позади, его взгляд скользил по окружающим, по Санто, оценивая угрозы. И Санто ловил себя на том, что изучает его. Не как цель для убийства, а как загадку. Он видел, как тот по-юношески ерзал, когда речь заходила о скучных финансовых деталях. Видел, как его пальцы непроизвольно постукивали по бедру, выбивая нервный ритм. Видел, как в моменты, когда тот думал, что на него не смотрят, маска шута сползала, и на его лице появлялось выражение невыразимой усталости и пустоты. Точно такой же пустоты, что была в его собственной душе. — Он — раненый зверь. Такой же, как я. Как мы все, — пронеслось в голове Санто. Он смотрел на Киро, на этого громкого, несуразного альфу, который строил из себя клоуна, чтобы скрыть свою слабость, и видел в нем не убийцу, славящегося своими изощренными и кровавыми методами, а еще одну жертву. Жертву этого мира, этой жизни, которая калечила и ломала всех без разбора. Вечером, после переговоров, Санто не поехал в особняк. Он поехал на кладбище. Стоя перед белой мраморной плитой с именем Сону, он не чувствовал привычной сжимающей горло боли. Была лишь тихая, бесконечная печаль. Он положил руку на холодный камень. Помолчав, Санто собирался с мыслями. — Я клянусь, что сохраню свое обещание тебе. Ты можешь отдыхать с миром. А я постараюсь жить дальше. Не просто существовать как Дон, а жить. Санто повернулся и пошел прочь от могилы, не оглядываясь. Он не видел, как последний луч заходящего солнца упал на имя его брата, будто ставя точку. В его душе воцарился непривычный, хрупкий покой.

***

День спустя, Санто разговаривал по защищенной линии с Данте. — Привет, — с легкой улыбкой и хриплым голосом, сказал Санто. — Я только думал о тебе. Как вы там? Все в порядке? — Высший Совет вызывает меня в Рим, — без предисловий сказал он, тяжело вздохнув. — Обвинения в предательстве традиций. Это будет не встреча, а скорее суд. — Я поеду с тобой, — ответил Данте без тени сомнения. Его голос был спокоен и решителен. — В качестве безопасности. Нашу судьбу они будут решать, глядя на нас обоих. Санто почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не страх. Не гнев. Нечто более сложное. Данте, вероятно, не знал о флешке. Не знал о той бездне, через которую они только что перешагнули. Но он предлагал свою поддержку так же безоговорочно, как и всегда, не задумываясь ни на секунду. — Хорошо, — сказал Санто. — Спасибо тебе. — Эй, — нежно простонал Данте. — Все будет в порядке. Ты же знаешь это? Санто прикусил губу, глядя в окно. — Конечно, знаю. Я люблю тебя, — Санто прикрыл глаза, не позволяя голосу дрогнуть, а слезам предательски скатиться по щекам. — Подотри слезы, святыня моя. Я тоже люблю тебя. Жду. Он положил трубку и снова посмотрел в ночь за окном. Призрак брата был с ним в комнате, тихий и прощающий. А впереди была новая битва. Но на этот раз он шел на нее не один. И в этом была странная, горькая надежда.

***

Воздух в Риме был другим — не соленым и вольным, как в Неаполе, а тяжелым, пропитанным запахом древней пыли, дорогих сигар и застарелой власти. Он висел в зале заседаний Высшего Совета Каморры, затхлый и неподвижный, словно в гробнице. Санто сидел за огромным дубовым столом, напротив семи старцев, чьи лица были высечены из того же дерева — морщинистые, непроницаемые, с глазами, в которых застыла холодная расчетливость веков. Данте расположился слева от него, его спокойная, мощная аура была единственным щитом в этом враждебном пространстве. Он не был здесь обвиняемым, но его присутствие говорило само за себя: Эспозито и Каса — единое целое. Дон Винченцо Люцци, председатель Совета, с тонкими, бледными губами и пронзительным взглядом, закончил зачитывать список претензий. Сепаратные переговоры с врагом. Ослабление дисциплины. Потворство предателю крови. Угроза устоям организации. — Итак, Дон Санто, — голос Люцци был шелковистым и опасным, как лезвие кинжала. — Вы слышали обвинения. Что вы можете сказать в свое оправдание? Или, быть может, вы признаете свою ошибку и готовы понести наказание, дабы очистить свою честь и честь Каса? Все взоры устремились на Санто. Он медленно поднял глаза, его взгляд скользнул по лицам старцев, а затем встретился с взглядом Данте. В этих темных, надежных глазах он нашел ту самую силу, что позволила ему окончательно отпустить прошлое. Он откашлялся, и его голос прозвучал на удивление ровно и громко в гробовой тишине зала. — Оправдываться я не намерен, — начал он. — Ибо не вижу за собой вины. Вы говорите о предательстве традиций. Я же говорю о выживании. О будущем. Один из старцев, дон Томмазо, толстый и обрюзгший альфа, фыркнул. — Выживание? Путем союза с теми, кто десятилетиями лил нашу кровь? Это не выживание, Дон Санто. Это капитуляция. — Это — эволюция, — парировал Санто. Его пальцы непроизвольно сжали край стола. — Мир изменился. Война всех против всех ведет к истощению. Мы тратим ресурсы на мелкие стычки, пока настоящие волки — корпорации, политики, международные синдикаты — отгрызают от нашего пирога все большие куски. Враг у наших ворот, Дон, а вы слепы, потому что смотрите лишь под свои ноги. Он обвел взглядом их каменные лица, почувствовав, как под столом его рука машинально крепко сжимает руку Данте. — Мой союз с Эспозито — не слабость. Это стратегический альянс. Вместе мы контролируем три крупнейших порта, мы объединили финансовые потоки, мы втрое увеличили нашу обороноспособность. Мы стали сильнее, чем когда-либо по отдельности. И это пугает вас, признайте. Потому что сила, которую вы не можете контролировать, всегда кажется вам угрозой. Люцци медленно убрал очки, его взгляд стал острым, как бритва. — Вы забываете о чести, Дон Санто. О долге. О крови, что пролилась между нашими семьями. Вы легли в постель с убийцами своих же людей. Санто почувствовал, как Данте рядом с ним чуть заметно напрягся. Это был опасный поворот. — Кровь... — Санто улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли веселья. — Вы правы. Крови пролито много. С обеих сторон. Но если мы будем вечно оглядываться на прошлое, мы никогда не сделаем шаг в будущее. Мы будем вечно хоронить своих детей, пока не останемся одни в своих замках из костей и праха. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. В его голове промелькнул образ Сону. Его нежный, но в то же время детский и озорной взгляд. Тихий, прощающий. — Я потерял брата из-за этой бесконечной вражды. Я знаю цену крови лучше, чем кто-либо в этом зале. И я говорю вам: достаточно. Пора остановить колесницу. Пора строить что-то новое. Не на страхе и ненависти, а на силе и взаимной выгоде. Данте взглянул на Санто, сжимая челюсть. Слова о брате заставили его вздрогнуть. Перед его глазами тут же всплыл Киро. — Идеалистичный бред! — рявкнул дон Томмазо. — Ты размяк, мальчик. Тебя ослепил этот сицилийский выскочка и его банда кровожадных ублюдков. Данте, до этого хранивший молчание, медленно поднял голову. Его голос, тихий и низкий, заполнил зал, заставив всех невольно притихнуть. — Будьте осторожны в своих словах, Дон Томмазо. Мне абсолютно плевать, что вы считаете обо мне, но вы оскорбляете человека, которого я, как минимум, уважаю. И семью, с которой мы связаны теперь. Вы называете это слабостью? — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Попробуйте пройти через то, через что прошли мы, и остаться целым. Это требует большей силы, чем сидеть в позолоченном кресле и судить о том, чего вы не понимаете. Люцци поднял руку, требуя тишины. Его глаза сузились. — Ваша риторика впечатляет, Дон Санто. Но Совет требует доказательств. Цифр. Гарантий. Вы говорите о силе. Покажите ее. Готовы ли вы и Дон Эспозито подчиниться решению Совета? Или ваш союз — это бунт против самой Каморры? Санто и Данте переглянулись. Между ними прошел безмолвный диалог, понятный только им двоим. Затем Санто вытащил из внутреннего кармана пиджака не кремовый конверт Совета, а сложенный вчетверо листок.  Он положил его перед Люцци. — Это — не доказательство в цифрах. Это — доказательство воли. Дон Люцци развернул листок, вчитываясь в содержимое. — Позволите зачитать в слух? — поинтересовался Люцци, не отрываясь от письма. — Ради Бога, — тихо ответит Санто. «Мой дорогой брат, Если ты это читаешь, значит, у меня хватило смелости все закончить. Прости меня. Я не смог быть тем, кем ты хотел меня видеть. Этот мир душит меня. Тот ужас, что случился со мной — это был лишь последний камень. Тот человек был монстром, но он был не в себе. И я был не в себе. Я видел его глаза — в них не было ничего, лишь пустота, химия и боль. Мне искренне жаль его. Почему я думаю, что на самом деле он не плохой? Просто сломленный. Возможно, я просто хочу оправдать его, потому что не хочу верить, что в мире есть место такой животности. Не мсти ему. Я не хочу, чтобы из-за моей слабости пролилась еще чья-то кровь. Твоя или его. Пожалуйста, живи дальше. И, если сможешь, построй другой мир. Без этой жестокости. Мои мысли в последний миг будут посвящены лишь мольбе о твоем благополучии и здравии. И о том, чтобы этот бедный альфа нашел покой в этом жестоком мире. Я люблю тебя навечно, мой сильный старший брат. Не вини себя. Ты сделал все правильно. Твой Сону». Данте приподнялся, окидывая взглядом письмо. Он чувствовал, как по его спине пробегает холодный пот. Воздуха вмиг стало катастрофически мало. — Мой брат, Сону, незадолго до своей смерти, написал мне это письмо. Он покончил жизнь с самоубийством после того, как Киро Эспозито изнасиловал его. Я знал об этом все эти годы. Но Сону просил меня не мстить. Не плодить новую кровь. Простить. И я... я исполнил его волю. Я простил человека, причинившего ему боль, — его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Если я способен на такое, разве этого недостаточно, чтобы доказать, что наша воля к миру и будущему — не пустые слова? Что мы способны подняться над старой ненавистью? Да и к тому же, моего брата сломал не животный промысел Киро, а ебанные нравы Каморры. Лицо Люцци не изменилось, но что-то в его глазах дрогнуло — тень уважения, может быть, или просто удивление. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Наконец, Люцци медленно поднялся. Его фигура в свете огня казалась выше и величественнее. — Высший Совет удаляется для совещания, — объявил он. — Ждите нашего решения. Старейшины один за другим поднялись и проследовали в соседнюю комнату. Дверь закрылась с тихим, но зловещим щелчком. Санто опустил голову, вдруг почувствовав страшную усталость. Данте молча положил свою ладонь поверх его руки на столе. Тепло, исходящее от этого прикосновения, было единственной реальной опорой в этом море льда и неопределенности. — Намджун, — прошептал еле слышно Данте. — Мне так жаль. И... Хосоку тоже. Это просто... Санто посмотрел на него, положив свою руку поверх его. — Ты знаешь? — спросил он. — Стидда прислали Хосоку флешку. Почему ты молчал, тем более зная, что это был он? Санто прикусил губу, опуская свой взгляд снова вниз. Он медленно гладил руку Данте. — Потому что я знаю, что даже если бы не Хосок, я бы все равно потерял его. Днем раньше, днем позже. Знаешь, порой я думаю, что он даже уменьшил количество дней его мучений. А в них виноваты лишь я и эти обезьяны в деловых пиджаках. Я пошел по той дороге, к которой Сону был не готов.  — Ты ни в чем не виноват, Намджун. Ты выбрал тот путь, который посчитал правильным. По крайней мере, он точно не винил тебя. Санто почувствовал как по его щеке стекает слеза. Данте нежным движением смахнул ее. — Впрочем... а как там Хосок?  Данте закинул голову набок, не отводя взгляда от Санто. На его лице появилась ухмылка. — Ему там полная жопа, — с горькой усмешкой ответил Данте, наблюдая как Санто сдерживает смешок. — Нет, серьезно. Он готов ко всему. К порке, пыткам, смерти.  Санто рассмеялся, не сдержавшись, оглядываясь по сторонам. — Я поговорю с ним, когда вернемся. Если вернемся, — сказал Санто, смотря на дверь переговорной Высшегг Совета. — Что бы они ни решили, — тихо сказал Данте, — мы уйдем отсюда. И уйдем вместе. Санто кивнул, не в силах вымолвить и слова. Он смотрел на огонь в камине и думал о брате. О его тихой, всепрощающей улыбке. И о том, что какой бы приговор ни вынесли старики в Риме, он уже выиграл самую важную битву — битву с самим собой. И у него был человек, ради которого стоило строить тот самый «другой мир», о котором мечтал Сону. Даже если этот мир приходилось выгрызать зубами из пасти старых волков.