На грани сна

Дом встретил Гермиону молчанием. Тяжёлым, будто поглотившим все звуки, кроме её собственных шагов. Трясущиеся ноги её не держали; опустившись посреди коридора, она выронила палочку из ослабевших пальцев. Как только Гермиона оказалась в относительной безопасности, тело тут же перестало слушаться. Сердце всё ещё колотилось, больно ударяясь о рёбра. А на груди продолжал пульсировать медальон — словно в такт ему. Медальон... Дрожащие пальцы потянулись к толстовке. Дыхание — прерывистое, свистящее в тишине. «Сбежала», — она снова услышала шёпот над самым ухом. Машинально Гермиона дёрнулась в сторону, поймав себя на мысли, что уклоняться и уворачиваться от собеседника бесполезно. Он не мог стоять за её спиной — он мог только говорить, тихо. И он говорил. Он помог. Крестраж почувствовал следящие чары раньше, чем Гермиона это осознала. Раньше, чем стало бы слишком поздно. — Зачем? — вырвалось у неё. — Разве тебе не нужно, чтобы я принесла тебя к нему? «Не сейчас», — тихо отозвался голос. — Значит, нужно. Гермиона опёрлась ладонями о колени и поднялась с пыльного пола. Ноги всё ещё дрожали — от адреналина, от бега, от... страха. Она нащупала пальцами палочку и сделала взмах, зажигая свет, чтобы не пробираться в полутьме. Как ей надоел уже этот мрак, этот холод и сырость, въевшаяся в самые косточки. Хотелось домой. В тепло. Проснуться и понять, что это был всего лишь сон. Один большой кошмар, длившийся так долго. Нужно было съесть хоть что-то — со вчерашнего дня, кроме кофе, у неё в желудке ничего не было. Отчасти из-за скудных запасов провизии, отчасти — из-за отсутствия аппетита в последние дни. Но подкрепиться было уже необходимо. — Итак, разве крестражи могут иметь свою волю? — она шла по коридору, рассуждая вслух. Гермионе уже было всё равно, услышит ли её медальон. Её ладонь касалась выцветших тканевых обоев, пальцы скользили по набивному рисунку. Цепочка на её груди слабо дёрнулась, словно пытаясь сказать: «Да, могут». Но голосом он это не озвучил. — Молчишь? — тихо спросила она. — В книге, оставленной директором Дамблдором, о таком не говорилось. Там было о... Медальон сильно вздрогнул, ударившись о ключицы, так что Гермиона резко выдохнула от неожиданности. Она уже прошла столовую и свернула оттуда в крохотный коридорчик со ступенями, ведущий на кухню. Тоже не самое приятное место в доме. В кухне зажёгся тусклый свет, шедший от закоптившегося зелёного светильника под низким потолком. Так как не предполагалось, что готовить тут будут сами хозяева, то удобной кухню можно было назвать только для домовых эльфов — всё маленькое, низкое. Едва не стукнувшись лбом об один из настенных шкафчиков, Гермиона наклонилась к стоявшему у стены буфету, выудила оттуда пару кусков хлеба, масло с сыром и, захватив по пути одну из больших кружек, отправилась обратно в столовую, казавшуюся куда приветливее. Там она навела себе растворимого кофе, сделала несколько сэндвичей и села за массивный обеденный стол, чтобы перекусить. Пережёвывая свой ужин, она задумчиво крутила в руках медальон, поблескивавший в тусклом свете. В который раз за неделю. Но он её уже не пугал — она с ним будто бы уже... сроднилась? — И почему ты такой странный? — снова задалась она вопросом. — Ты же просто сосуд, в тебе даже не душа — её отпечаток, так ведь? — она ткнула в него указательным пальцем, и медальон закачался, как маятник. — Чаша и диадема никак себя не выдавали. А вот ты... — она нахмурилась. Дневник. Дневник тоже отличался от остальных крестражей. Мог ли Волдеморт некоторые сосуды наделить какими-то качествами? Заложить в них какую-то программу, дать какой-то план? Вслух она этого не произнесла. И всё же... Дневник. Дневник едва не пробудил юного Тома Реддла — даже ещё не Волдеморта. Мог ли медальон нести другой срез личности — более зрелой, чем школьник Том, но менее безумной, чем сам Волдеморт? «Мог», — услышала она тихий голос. Рука дрогнула, едва не выронив крестраж. Гермиона всё никак не могла привыкнуть к тому, как внезапно он решал себя проявить. — Чёрт! — вырвалось у неё. — Опять грязнокровка, — донёсся голос из-за спины. Сердце подпрыгнуло — и тут же осело. Кикимер стоял у дверей — ссутулившийся, с грязным полотенцем на плечах — и глядел на неё так, будто она только что опозорила всех предков рода Блэков. — Грязнокровка снова ругается, — проскрипел он, как несмазанное колесо, — да ещё и в доме благородных хозяев. Хозяйка недовольна будет, если услышит. — Хозяйка ругается похлеще меня, — она устало потёрла переносицу пальцем, но тон выдал лёгкое раздражение. И всё же спорить не хотелось — тем более что, несмотря на постоянное недовольное бурчание, Кикимер пустил её и позволил тут обосноваться. Собеседник из него был ужасный, но что уж тут поделать? Зато дом был относительно тихим, пока не просыпалась хозяйка, и безопасным. Пока. — Хозяйка много пережила, — тихо бросил эльф, подходя к старинному камину, чтобы смахнуть пыль. — И хозяйка не присягала Тому-кого-нельзя-называть... — он бросил презрительный взгляд на крестраж в её руке. Да. Намекал на то, что она его так и не уничтожила, как обещала. Но у Гермионы и не было сейчас такой возможности. — И я ему не присягала, — огрызнулась она и почувствовала, как медальон дёрнулся и нагрелся. — Я изучаю... В ответ эльф только негромко фыркнул и отправился на кухню — наводить порядок и там. Вернее, то, что он считал порядком.

***

Волдеморт стоял в гостиной своей лондонской резиденции. Полчаса назад в этом холодном, тёмном зале на коленях перед ним ползали Эйвери и Розье, вымаливая прощение за провал с девчонкой. Полчаса назад здесь мелькали вспышки проклятий, посылаемых в них Волдемортом. Полчаса назад Пожиратели корчились перед ним от боли, а он лениво держал палочку в тонких пальцах, взирая на них безразлично — будто не получая никакого удовольствия от происходящего. Словно исполняя рутину. Он сделал шаг к большому, тёмному камину, от которого был отколот здоровенный кусок мрамора — последствие его гнева. Пальцы едва заметно дрожали, и он сжал их в кулак, чтобы даже перед собой не выдать ярость и волнение. Девчонка была так близко... И эти мерзавцы её упустили! Алые глаза сфокусировались на пляшущем в камине пламени, отблески которого светлыми пятнами разукрашивали мрачный зал. Губы сжались в тонкую нитку, челюсти напряглись. Если бы он был там, то он бы её не упустил. От Волдеморта Гермиона не ушла бы — он бы её схватил и... Горячая волна захлестнула его. Ненавистная, ноющая пульсация, которую никак нельзя было унять. Ничем. — Я бы не отпустил... — прошептал он, чуть слышно. И в ответ на эти слова его ледяное сердце забилось чаще. Пальцы метнулись к груди, вцепились в ткань, под которой пульсировало то живое, что ещё осталось в нём. Он словно хотел вырвать это с корнем из себя. Дыхание стало чаще. Другая рука скользнула к камину, чтобы опереться. Маленькая дрянь... Что она с ним сделала? Алые глаза расширились. Но внезапно Волдеморт выпрямился в длинную, тонкую струну. Ладонь его покинула грудную клетку и устремилась к полке над камином, где стояло несколько томов — будто он подошёл сюда специально с целью выбрать себе чтение на вечер. Несколько глубоких вдохов — и лёд вновь сковал его снаружи и внутри. Если она попалась один раз, то попадётся ещё. Ему просто нужно немного подождать. — Я терпелив, Гермиона, — властно произнёс он пламени, словно там, в пляшущих языках, была некая сущность, способная донести до девушки его слова. — Я дождусь. Кончики его пальцев всё же слегка дрогнули. Пламя в камине шевельнулось, потянулось вверх, будто чутко ответило его зову. На миг в нём мелькнуло что-то — отражение или тень женского силуэта, — и Волдеморт задержал взгляд, не веря глазам. Пламя вздохнуло и осело. Он выпрямился — снова один в холодном доме. ...А на другом конце города Гермиона во сне перевернулась на бок. Медальон под одеялом, у её груди, был горяч, как человеческое сердце, и так же пульсировал в такт её дыханию... С каждым ударом он будто впечатывал свой ритм ей под кожу, убаюкивая и тревожа одновременно. Гермиона повернулась на спину, зажмурилась. Ей казалось, что пульсирует не металл, а что-то живое, спрятанное внутри неё. Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, — что этот стук звучит слишком громко, будто в двух телах сразу. Когда глаза открылись, она уже стояла посреди комнаты, полной книг. Тёплый свет лампы касался полок, воздух пах пылью и чернилами. Пространство было знакомым — но не её. Казалось, это место соткано из воспоминаний — её и чьих-то ещё: строгие ряды томов, чёрный письменный стол, на котором ничего лишнего, и кресло у окна. И в этом кресле кто-то сидел. Волдеморт. Неподвижный, будто выточенный из камня. Бледная кожа, словно подсвеченная тёплым светом лампы изнутри; тонкие губы, изломанная линия щёк, алые глаза — без зла, но настороженно-внимательные. Он просто смотрел — и этого хватало, чтобы она ощутила, как воздух между ними наэлектризовался. Как перед бурей. — Долго, — произнёс он без эмоций. Гермиона подошла ближе, не отводя взгляда. Она ощущала себя укротительницей хищников на арене. Казалось, стоит ей дать слабину, отвернуться — и в спину немедленно вонзятся острые когти. — Минуты считали? — вдруг прорезалась у неё едкая улыбка. — Дни, — тон Волдеморта всё ещё был спокоен, но в глазах уже зажёгся нехороший огонёк. — Продолжите так топорно за мной гоняться — и будете считать годы, — она гордо вскинула подбородок и скрестила руки на груди, будто пытаясь выстроить преграду. Он наклонил голову, как зверь, присматривающийся к добыче. — Годы? — тихо повторил он, и верхняя губа едва дрогнула. — Ты переоцениваешь моё терпение, Гермиона. Медленно встав из-за стола, Волдеморт двинулся к ней — неспешно. Движения его были ленивы, как у змеи, которая уже знала, что мышка из её террариума никуда не денется. Гермиона невольно сжалась, почувствовав лёгкий ветерок от его движения. И снова этот аромат: страницы старых книг, чернила… От него кружилась голова. — Что тебе понадобилось в книжной лавке? — он спрашивал спокойно, но требовательно. — Там нет ни одной нужной тебе книги. — Правда? — Гермиона изогнула бровь и сама сделала шаг к нему. — Почему вы так в этом уверены? Она заметила, как его пальцы сжались на столешнице, но лицо оставалось невозмутимым. — Потому что ты вышла с пустыми руками, — он стал ещё чуть ближе, дыхание его потяжелело. — Что ты искала? Ради чего ты пришла? Ответом она его не удостоила, продолжая разглядывать бледное лицо оказавшегося так близко волшебника. Почти мраморная бледность, алые глаза, которые всегда пугали до дрожи, теперь смотрели на неё слишком внимательно. — Ради меня? — вдруг задал он провокационный вопрос. — Не обольщайтесь! — мгновенно ответила Гермиона, отступив назад. — Тогда что ты искала? — Волдеморт, напротив, подошёл ещё ближе, чем раньше. — Ответы, — выдавила она из себя. — А нашла ваших соглядатаев! Он прищурился, алые глаза вспыхнули искрой. — Мне необходимо следить за всем, что принадлежит мне, — произнёс он холодно, почти машинально. — Необходимость — не оправдание! — резко бросила Гермиона. На долю секунды в его лице что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, мантия тенью скользнула по полу, и воздух будто стал тяжелее. — Оправдание, — коротко, твёрдо. Слово прозвучало как удар. Не защита и не угроза — признание. В нём было всё: гордость, боль, бессилие и желание вернуть контроль, который давно ускользал. И вдруг — как вспышка. Воздух будто лопнул между ними. Он рванулся к ней, сам не зная зачем. А она — не отпрянула. Их столкновение было почти болезненным, как удар током: плечи, дыхание, жар, резкий запах пепла и металла. Всё — слишком близко, слишком внезапно. Губы встретились, как вражеские заклинания — без предупреждения, вслепую. Она не успела вдохнуть, он — остановиться. Поцелуй не был поиском — это был срыв. В нём не было ни логики, ни намерения. Только выстрел — из ярости, из боли, из потребности хоть что-то почувствовать. Гермиона отшатнулась — но он перехватил её, удержал, будто боялся, что, если отпустить, — рассыплется. Всё происходило в резких рывках: она билась, он сжимал сильнее, и каждый их вздох был борьбой. Между ними не было пространства — только глухие удары сердец, сбивчивое дыхание, отчаянный жар. — Отпусти… — сорвалось у неё, но вместо отступления — новый рывок, новый поцелуй, ещё горячее. Словно они оба сорвались с края пропасти и уже не могли ни остановиться, ни понять, кто кого толкнул первым. Мантия соскользнула с его плеч, пальцы вцепились в ткань её одежды, воздух вокруг вибрировал, как от наэлектризованной магии. Всё было слишком быстро, слишком резко, и только где-то внутри, под кожей, мелькала мысль — это неправильно. Но тело уже не слушалось. Он целовал её, теряя себя. Пальцы нашли её кожу — и от этого прикосновения магия будто вспыхнула вокруг, ослепительно и беспорядочно. Ткань одежды трепетала, отлетала, как от ветра. Подхватив её под бёдра так легко, будто она ничего не весила, Волдеморт прижал её к стене и вновь впился в губы — властно, требовательно, с нажимом, не оставляя воздуха между поцелуями. Их дыхание срывалось, движения становились всё резче, пока не исчезли границы между сопротивлением и желанием. — Держись за меня, — хрипло прошептал он. Гермиона послушалась — вцепилась в его худые, напряжённые плечи. Жилистые руки, удерживавшие её, медленно опустились, поднимая жар под кожей. Он подался вперёд, взглядом приковал, не позволяя отвернуться. Ноги сами сомкнулись вокруг его талии. Горячий, крепкий — он вошёл в неё, заполняя, растягивая изнутри, заставляя выдох сорваться с губ. Внутри всё сжалось, а затем медленно, неохотно поддалось, приняв его. Боль была острой, но краткой, и её тут же сменила нарастающая волна жара, бежавшая по телу, перемешав боль и восторг. Сдавленный выдох, больше похожий на стон, вырвался из её горла. Он замер, глядя ей в глаза. Хоть это был сон — каждое движение, каждый вздох казались пугающе реальными. Гермиона судорожно сжала пальцы на его плечах, давая себе мгновение привыкнуть. Потом кивнула. И Волдеморт двинулся. Сначала — неторопливо, словно укачивая её на невидимых волнах. Потом — быстрее. Он поднимал и опускал её за бёдра, сам с рычанием рвался навстречу. С каждым толчком сердце словно пропускало удар. Гермиона прикусила губу, удерживая тишину, но воздух всё равно сорвался коротким всхлипом. — Мне… нужна опора… — выдохнула она — и тут же заметила, как в алых глазах вспыхнуло что-то дикое. Не ярость. Не злость. Триумф? Он сжал её сильнее, развернулся, усадил на стол. Дерево жалобно заскрипело — и этот бытовой звук казался невероятно похабным в их магическом сне. На миг — пауза, тяжёлое дыхание в унисон. Потом он подтянул её ближе и вновь двинулся. — Так? — прорычал он. — Д-да… — выдохнула она, подаваясь навстречу. — Да… — Будешь мне ещё дерзить? — Буду… — тихо, почти срывающимся стоном. Он зарычал глухо, словно одобрительно, и вновь ворвался внутрь — резче, глубже. Стол дрогнул. Воздух стал густым, тягучим. И с каждым толчком сдерживать удовольствие становилось всё сложнее. Он двигался в ней, будто искал в самой глубине ответ, и она чувствовала, как её собственное тело, судорожно сжимавшееся вокруг него вначале, теперь отзывалось на каждый толчок пульсирующей волной, стирая границу между болью и наслаждением, между тем, где она кончается — и начинается он. Кожа там, где его пальцы впивались в её бёдра, горела, и ей уже было не понять, чьё это жаркое дыхание обжигает губы — его или её. Гермиона запрокинула голову, выдох сорвался почти криком, но мир вокруг внезапно дрогнул. Волдеморт замер: ладони всё ещё держали её бёдра, и в алых глазах мелькнуло непонимание — на миг он, как и она, почувствовал, что что-то идёт не так. Стены за их спинами словно растаяли. Воздух стал густым, как дым; пыльный свет из камина потух, а из-под кожи, где лежал медальон, пошёл холод, разливаясь по телу. — Я… просыпаюсь? — прошептала она. — Нет… — ответил он, и голос прозвучал глухо, как из-под воды. Резкий толчок света — и она ощутила, как его руки исчезают, как мир рушится под ногами. Медальон ударился о грудь, обжигая, будто пульсировал вместо сердца. Она вскрикнула — и проснулась. Гермиона резко вдохнула: воздух обжёг горло, будто она всплыла после долгого погружения. Теплота, разлитая по всему телу сном, мгновенно сменилась липким холодом одиночества. Комната была та же, и всё же казалось, что за время сна в ней что-то изменилось. Тени на стенах лежали иначе, воздух стал гуще, тише, и даже тиканье старых часов где-то за перегородкой казалось чужим — будто пришедшим из другого мира. Сердце колотилось неровно, в висках гудело, губы пересохли. На ощупь она нашла медальон — металл был горяч, почти живой, и казалось, слабо пульсировал в такт с её сердцебиением. Гермиона сжала крестраж в кулак, будто могла задавить это биение, но оно только усилилось. — Это был он, — прошептала она в темноту. — Это был он… Слова растворились в тишине. Комната осталась безмолвной, но в её холоде чувствовалось присутствие — будто кто-то всё ещё стоял рядом, дышал тем же воздухом. Она закрыла глаза, и из-под век поплыли обрывки сна — вспышки света, прикосновения, голос, который не утихал даже теперь. На другом конце города Волдеморт сидел в тени камина. Пламя давно потухло, оставив только красноватое свечение углей, похожее на отблеск крови. Он не двигался. Только пальцы на подлокотнике кресла медленно сжимались и разжимались, будто хотели удержать нечто невидимое. Жар не уходил из груди — и это раздражало. Давно он уже позабыл, что значит чувствовать, — а теперь чувствовал слишком много. На языке ощущался её вкус, в груди дрожал отзвук её дыхания; он всё ещё слышал её призрачные стоны, от которых немедленно всё отзывалось пульсацией в паху. Тело вновь не хотело подчиняться — жаждало её. Мышцы живота судорожно подёргивались, кровь гудела в висках, и эта навязчивая, постыдная пульсация внизу была хуже всяких проклятий. Плотский голод не утолился сном — он только усилился, казалось, во сто крат. — Оправдание… — произнёс он почти беззвучно. Он сжал кулаки до боли, стараясь не смотреть на свои руки — пальцы дрожали. Такого он не чувствовал слишком давно. И это злило больше, чем всё остальное. Тишина растянулась, густая и неподвижная. Потом он тихо прошептал во тьму пустого зала: — Найти её.